1. This is Default Slide Title

    You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

    Read more
  2. This is Default Slide Title

    You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

    Read more
  3. This is Default Slide Title

    You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

    Read more

Львиное око Лейла Вертенбейкер

У нас вы можете скачать книгу Львиное око Лейла Вертенбейкер в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Иначе из затеи ничего не выйдет. На сей раз идея заключалась в следующем. Мне следовало уговорить Герши надеть на голое тело только шубу. Ни один француз не посмеет выстрелить в эту ослепительной красоты наготу. Помимо сумасбродных идей, у этого летающего идиота были шансы заинтересовать людей в ее судьбе.

Он хотел посадить свой аэроплан во дворе крепости и едва не угодил под трибунал. После того как Мата Хари перевели в камеру номер двенадцать тюрьмы Сен-Лазер, она обратилась к властям с единственной просьбой — позволить ей ежедневно принимать ароматизированную духами ванну. О дне казни ей не сообщили. К чему же заранее оповещать приговоренного о том, когда он умрет? Любопытно, когда же успели сообщить Герши об этом монахини, что шли рядом с ней, когда ее вели в Венсенскую тюрьму?

Которая же из них это сделала? Та, что с добрым лицом, или же сестра Уксус? Вряд ли у Клюнэ хватило на это мужества. Говорят, будто, добившись приема у Пуанкаре, старик бросился перед ним на колени и зарыдал. На правительственном автомобиле мы отправились в тюрьму Сен-Лазер.

Оставив меня у ворот, Бушардон вместе с чиновниками вошел внутрь. Когда он вернулся и сел рядом со мной, его бил озноб. Похлопав шофера по плечу, он велел ему остановиться на углу около бистро. Подойдя к стойке, возле которой рабочие в спецовках пили свой утренний кофе с ликером, он заказал двойную порцию коньяку.

Обогнав направлявшуюся в Париж повозку, нагруженную зеленью, шофер настиг кортеж. Во втором автомобиле я увидел Мата Хари. На ней была шляпка с перьями.

По бокам сидели две монахини. У стены старинной Венсенской крепости на лужайке выстроились две роты солдат. Между ними оставался узкий проход. В конце его возвышался вкопанный столб. Послышалась барабанная дробь и звуки рожка. Раздались слова команды; салютуя, простучали винтовки. Похожая на львицу, она прошла мимо помоста, на котором восседал трибунал. У кого еще могла быть такая походка? Утренний ветерок шевелил плюмаж на ее шляпке.

Признаюсь, я ощущал Герши каждой жилкой своего тела, вспоминал каждым нервом, испытывая в паху непреодолимое желание.

Она вела себя перед смертью как принцесса крови. Я попытался презирать ее за позерство. За то, что обнялась с монахинями, извинилась перед лейтенантом, отказавшись надеть на глаза повязку… Что же это было, если не представление? Не последняя ее ложь? Но перед смертью не лгут! Расстрельный отряд состоял из раненых солдат под командой безусого юнца с саблей наголо.

Приблизившись к ней на восемь метров, восемь стрелков выстроились в шеренгу и прицелились ей в сердце. Сабля поднялась и разом опустилась. На самом деле никем не востребованный труп ее был передан медицинскому институту, и, несомненно, когда-нибудь юный шалопай-медик похвастается, что первую свою аппендэктомию он провел на некогда знаменитом животе.

Чтобы прийти к собственному финалу, мне потребовался еще год. Я в госпитале на севере Пруссии. Нахожусь здесь вот уже пятнадцать суток, с десятого ноября, когда я был ранен и, испытывая адские муки, эвакуирован в тыл. Как он сюда попал, не знаю. В октябре началось настоящее столпотворение. Гораздо больше, чем вы. От него исходит такое зловоние.

Что заставило меня произнести эти слова? На спинке моей кровати табличка: В немецкой армии я успел дослужиться до ефрейтора. Для этого мне потребовались две недели. Сосед слева, совсем мальчик, все кашляет и кашляет. Мы оба ранены в грудь.

Кайзер уехал в Голландию. Он, несомненно, станет выращивать тюльпаны и, приподнимая шляпу, здороваться на улице с моим отцом. У нас, голландцев, есть королева, и мы кичимся своей демократией. Юноша, который лежит слева, революционер. Больше всего его огорчает то обстоятельство, что он не сможет отдать свой голос социалистам, так как умирает. Он имеет в виду Франца-Иосифа. Тот, по крайней мере, успел вовремя умереть.

Я следую их примеру. Я попаду на небо, как немецкий солдат, который погиб за отечество, твое отечество, мою прародину. Я истекаю кровью, она сочится из всех отверстий. Или ты считаешь, что раны эти я нанес себе сам? Как заявила тогда, когда порвал губу. Зачем же наносить себе одни и те же раны?

При поражении героев не бывает. Я хочу есть, хотя больше не в состоянии принимать пищу. Мы с герром Гельмутом Краузе все поставили на свое место. Она вычеркнута из списков агентов германской секретной службы.

А что она такого сделала, чтобы помнить о ней? Она пала жертвой французской военщины, отчаянно стремившейся каким-то образом отвлечь внимание публики. Теперь, когда война окончена, они со стыдом вспомнят, как обошлись с нею. Их победа и наше поражение положили конец ее маскараду. Ты потеряла друзей, ставших твоими врагами. Лишь я помню тебя, Мата Хари, но и я скоро умру.

Ты потеряла друзей, ставших твоими врагами, и врагов, ставших твоими друзьями, Мата Хари. Я один помню тебя, и я умираю. Это мой последний акт жестокости и любви. Я уношу тебя с собой, Герши, по собственной воле. Уношу тебя в небытие. Маркус ван Геллер Хеллер. Красавица для зверя ЛП. Невеста твоего брата СИ. Особенная для двоих ЛП. Красная Шапочка и Серый Волк: Вакансия на должность жены СИ. Светлое чудо для темного мага СИ. Планета мужчин или Пенсионерки на выданье СИ.

Охраняя свое наваждение ЛП. Удел драконьей жрицы СИ. Перемены к лучшему ЛП. Захваченная инопланетным дикарем ЛП. При использовании текстов библиотеки ссылка обязательна: Назад к карточке книги. Назад к карточке книги "Львиное Око". Почитать похожее на эту книгу. Тайна ее жизни и смерти Автор: Женщина на кресте Автор: Дневник Мата Хари Автор: Она умерла как леди Автор: Популярные книги за неделю. Он - избалованный сын богатых родителей. Ему нужна фиктивная жена, чтобы отделаться от брака с….

Однажды вкусив её сладкую девственную невинность, я потерял над собой контроль А эту женщину, из-за которой меня расстреляют, будут помнить вечно. Она такая простая и добрая. Франц, любовь моя, ты глупец. Как глупо, что ты убил ее. Мужчины должны убивать женщин лишь из ревности. Старик Клюнэ будет помнить меня до конца дней своих, но он уже близок. Печально, что последней любовью Мата Хари был выживший из ума старик. Он даже настаивал, чтобы я заявила, будто забеременела от него, тогда бы меня пощадили.

Но я рассмеялась ему в лицо. Но я и так умру. Я осмеяла его, и он не смог убедить меня в том, что он единственная моя надежда. Какого труда мне стоило его утешить потом! Почему вы не заступились за меня, мужчины, любившие меня? У тебя такая нежная кожа.

Когда я давала тебе пощечину, след от нее оставался целый день, и даже крохотная царапина почти всегда нагнаивалась. Тебя ранили, ты поправился и был ранен вновь. Ты никогда не знал наверняка, что причинил человеку боль, поэтому старался больше, чем следовало.

Ну а если бы я сказала суду правду? Тогда бы вы, любившие меня, не забыли меня! Я не стала мстить, я убрала когти, а ведь могла бы ими исцарапать, и больно. Я бы отомстила своим возлюбленным врагам. Но во мне нет желания мстить. В зале судебных заседаний я исполняла танец для Субраманьи, бога войны, но я забыла пожертвовать ему свои покрывала.

А забавно было бы признаться. Его честь, господин судья, нечто вроде верховного жреца. Даже это чудовище в мундире, полковник, пожалел меня, когда дело дошло до вынесения мне смертного приговора. Я могла бы признаться ему.

Но тогда бы не устояла перед соблазном признаться во всем, до конца. Вот почему агнцы гибнут вместо козлищ. Даже Руди предпочел предстать перед всеми в образе мужа-чудовища, каким его изобразил Клюнэ, чем открыть свою жалкую натуру.

В глубине души я все еще жду, что они поймут, кто я на самом деле. Что за чушь несусветная. Эта женщина не в состоянии отличить танк от грузовика, линкор от bateau-mouche [1].

Сообщала противнику о передвижении войск? Господи, да она к двум прибавить два не сумеет. Но что нам было делать? Куда мы могли пойти? Словно во сне, мы побрели. Я приноравливалась к шагу Эйзе, чтобы идти с ним в ногу. Прошли мимо магазина письменных принадлежностей, владелец которого любил украшать витрину полосками бумаги и вырезанными из журналов картинками.

Все в Леувардене потешались над его стараниями. Витрина мне действительно нравилась. Диалог этот расстроил нас обоих. Разве можно так разговаривать? Мы продолжили прогулку, отстраняясь друг от друга. Я представила себе, что я замужем за Эйзе. Он стоит под пальмами, облаченный в парадный мундир, на мне длинное вечернее платье, отороченное горностаем.

Придя в парк, мы уселись на скамью под липой и, придвинувшись друг к другу, начали беседовать. Это был разговор о пустяках. О том, что его год не было в Леувардене, об общих знакомых. Завидев меня, он не обратил никакого внимания на Эйзе. По лицу его текли слезы. До самого дома мы с ним бежали. Меня душило чувство вины. Как я посмела распоряжаться собственным временем? Вздумала влюбиться и рассесться на скамейке с молодым человеком!

Никогда не прощу себе этого, да и меня не простят. Мама, мамочка, не умирай! Когда я ухаживала за умирающей матерью, я иногда вспоминала Эйзе, но он как бы не существовал для меня во плоти. Для меня не существовало никого, кроме мамы, доктора и домине ван Гилзе. Даже отец и братья не входили в комнату, где лежала больная.

Я хотела, чтобы братья запомнили маму такой, какой она была при жизни, а папе говорила, что мама расстраивается, когда видит детей. А те были только рады. В комнате пахло смертью и ужасным запахом изможденного тела. Мы никогда не говорили об обязанностях, которые мне пришлось выполнять. Я научилась угадывать каждое желание мамы, которую не оставляла одну ни днем, ни ночью.

В этой зловонной комнате жила любовь. Мы были поглощены друг другом — больная мама и я, ухаживающая за нею. У нас было много времени, чтобы любить друг друга. Я увидела ее мужество, а она поняла, сколько во мне выдержки. Выдержку мы ценили обе. Тот, кто проявил выдержку, имел право на любовь.

Время от времени, в бессознательном состоянии, она говорила что-то бессвязное о моем будущем. Адаму она не даст ни гроша, но о тебе она позаботится. Самой мне хотелось бы жить с папой в Амстердаме, где, он был уверен, его ожидало богатство. Когда же у нее начинался бред, мама твердила одно:.

Доктор приходил по утрам. Достав стетоскоп, он обследовал разрушенные легкие Антье Зелле и рассеянно щупал ее неровный пульс. Лицо его изображало всемогущество, но я-то знала, что он невежествен и беспомощен.

Домине ван Гилзе приходил пополудни. Это был святой человек, оказавшийся на грешной земле. Думаю, ад и рай были для него более реальными, чем наша Голландия, и он нередко рассказывал о райских реках и каналах так, словно он сам плавал по ним.

Он полагал, что ад — это место, где горит вечный огонь, пожирающий грешников. Возможно, в жилах его текла кровь инквизиторов. Он терзал мою мать; приближая к ней аскетическое лицо средневекового монаха, он призывал ее к покаянию. Дважды мама принимала его за пришедшего по ее душу дьявола, и она кричала, чтобы тот ушел.

Дав ей успокоительного, я выталкивала пастора за дверь, хотя тот противился, заявляя, что мама не должна умереть с богохульством на устах и что он останется до тех пор, пока она не сможет помолиться. И назавтра он возвращался. Однажды пастор сказал, что мне следует стать сестрой милосердия и служить Господу, но я знала, что ухаживать за больными я больше не смогу. На прошлой неделе мне дважды показалось, что мама при последнем издыхании.

Всякий раз я вскрикивала, кто-нибудь бежал за доктором, и она выкарабкивалась. Доктор вещал о науке и творимых ею чудесах, пастор говорил о Боге и творимых Им чудесах. Я же думала только о маме, о том, какая она мужественная и терпеливая. Еще минуту назад мама была жива и владела собой, а минуту спустя началась агония. Я была бессильна что-то предпринять.

Я не стала звать папу, а лишь сидела у смертного одра, на котором, смяв простыни, лежала мертвая мама. Хотя я не притронулась к ней, я ощущала, как холодеет ее тело. Глаза у нее были открыты, челюсть отвисла.

Хотелось плакать, но глаза мои были сухи. Я испытывала не чувство утраты, а удовлетворения. Я научилась любить маму всем своим сердцем, а она — меня. Разве можно сожалеть об этом? Пастор пришел рано утром. Позднее он заявил, что его послал Бог. По его словам, он стучал и стучал, а затем толкнул дверь. Я сидела на стуле у материнской постели и крепко спала. Когда я проснулась, то стала оплакивать смерть мамы, и мне захотелось увидеть отца.

Папа, которого я обожала, был слишком слаб. Он никогда не смог бы, да и не захотел бы содержать меня. В ту минуту я поняла, что осталась одна на свете. Смерть мамы сделала меня сиротой. Вы обманщик и лжец. Я не дам вам ни одного гульдена. И я потребую через суд опекунства над детьми моей умершей дочери. А теперь оставьте мой дом!

Я выползла из угла комнаты, куда забилась в начале ссоры, и попыталась взять отца за руку. Но рука его выскальзывала у меня из пальцев. Очень мучительно видеть, как унижают взрослого человека. Это ужасное и вредное зрелище. Попрощавшись со мной, папа повернул меня в сторону, уткнулся в плечо подбородком и обнял за талию. И то правда, боюсь я взять тебя к себе. Бабушка даст тебе хорошее приданое, девочка ты славная, скоро замуж выскочишь.

Тогда уж никто не помешает мне стать дедом собственных внуков. Бабушка меня не любила, хотя относилась ко мне лучше, чем к мальчикам, которых обожала. Когда мы с ней встречались, я покрывалась гусиной кожей. И поныне, когда я вспоминаю свою бабушку, то ногти впиваются мне в ладони. Очень неприятно жить под одной крышей с человеком, который тебя недолюбливает. Единственным моим желанием было ходить в школу. Я думала, что образование даст мне возможность прокормить себя.

Бабушка выбрала для меня лучшую и самую дорогую школу в Лейдене. Возможно, она испытывала чувство вины передо мною из-за того, что не переносила меня и желала выпроводить из дома. Успев забыть почти все, что прежде знала, я провалилась на вступительных экзаменах и насилу устояла перед желанием утопиться в соседнем канале. Но бабушка услала меня к тетушке и дяде в Снеек и наняла мне репетитора. Впрочем, Снеек и унылую, однообразную равнину, оживляемую стадами коров, я ненавидела, как ненавидела и тамошний сырой климат.

Зато заставляла меня ходить каждое утро в церковь, даже если накануне я допоздна засиживалась за учебниками. Дядя же был ко мне безразличен и, думаю, даже не знал, что я нахожусь у него в доме. Драматизируя свое одиночество, стала бледной, запустила волосы, которые свисали теперь сальными косицами вдоль щек. Когда явилась на экзаменационную комиссию, то представляла собою жалкое зрелище.

Ко всеобщему удивлению, экзамены я сдала успешно и сразу ожила. На другой день меня было не узнать. Бабушка прислала мне великолепное пальто и даже позволила переночевать в Амстердаме у папы, хотя тяжба между ними еще не закончилась. Тетушка из Снеека проводила меня до Ставорена.

Все три часа я сидела, прижавшись носом к окну, отчасти оттого, что изо рта у нее пахло тухлым сыром. Когда мы проезжали мимо Хиндлоопена, то, увидев великолепную колокольню, я воскликнула:. Очутившись на палубе парохода, я жадно вдыхала терпкий ветер, дувший со стороны Зюйдер-Зее, чтобы отбить зловоние Снеека, и бросила за борт бутерброды с сыром, которые мне дали с собой.

При виде построенных два века назад серых дряхлых зданий Энкхейзена, которые тянулись вдоль берега, я почувствовала, что нахожусь за тысячи миль от Снеека. Действительно, этого статного, красивого, чисто выбритого мужчину, который энергично махал рукой, когда судно подходило к причалу, я приняла за иностранца.

Он выглядел великолепно — свежий, нарядный, помолодевший без усов. И пейзаж мне понравился. Вагон стучал на стыках рельсов, когда мы ехали в Амстердам мимо нарядных вилл, окруженных рвами, через которые были переброшены мосты.

По словам папы, он занимался поставкой нефти, хотя большей частью оставался в Амстердаме. Я современный человек, Герши, житель большого города, вот и все. Как только кончу школу, я приеду к отцу и буду о нем заботиться. Даже если суд назначит опекуном бабушку, кто запретит почти взрослой девушке жить у отца?

Это удобно для дела, но неподходящее место для молоденькой девушки. Моя Хельга славная женщина и не позволяет себе никаких вольностей, уверяю тебя. Она вдова, и я вдовец, оба мы домоседы. Она моя невеста, Герши. Можешь быть уверена, и для тебя припасено золотое колечко, когда настанет твой черед. Ты полюбишь Хельгу, а Хельга полюбит мою девочку.

Сунув ладони под мышки, с несчастным видом я принялась раскачиваться взад-вперед всем корпусом. Бедная Герши стала круглой сиротой.

Я отрицательно покачала головой. Да будь я при смерти, кому теперь до меня есть дело? Никогда еще не встречала я такой суетливой женщины, да она еще и пришептывала что-то сладковатым голосом. Бусы и браслеты, стукаясь друг о друга, позвякивали, ткани развевались, а когда она вертела головой, то розы, прикрепленные к модной шляпке, раскачивались из стороны в сторону. Огромных размеров костяные заколки то и дело вылезали из ее соломенных волос, и если она не успевала их подхватить на лету, то заставляла отца поднимать их с пола.

Воткнув заколку в волосы, она одернула юбки на своих вертлявых бедрах и увела меня из гостиницы. На улице было светло, и я заметила, что дамочка пудрится. Заметив на моем лице осуждение, отец крепко схватил меня за руку и привлек к себе. Хельга заявила, что извозчика брать не следует. Багаж мой был отправлен в Лейден, в руках у меня был лишь небольшой саквояж. Скоро мы с тобой подружимся. Это одна из достопримечательностей Амстердама.

А по пути я куплю тебе шляпку. Когда наденешь обнову, сразу почувствуешь себя нарядной городской девочкой. Да и к чему было ждать? Мы с ним оба одиноки и немолоды, знаем, чего хотим. Я считала свое недостойное поведение верностью матери, но в минуту, когда мне так нужен был друг, приобрела врага.

В сущности, Хельга была женщиной доброй, но того, что я отвергла ее, она мне не простила. Войдя в ее гостиную, я невольно захлопала в ладоши. Мне никогда прежде не доводилось видеть комнаты в восточном стиле. На стенах, украшенных красочными турецкими коврами, висело множество ятаганов, сабель и дротиков, полки и столики были уставлены яркими безделушками.

Украшенные орнаментом бронзовые вазы и диваны с толстыми кожаными подушками привели меня в восторг. Такой великолепной комнаты я еще никогда не видела.

По-малайски тебя бы назвали попа. Ты даже чуточку смахиваешь на яванку. Вздохнув, Хельга провела меня в другой салон. В нем было накурено, и я поморщилась.

Многие из них курят. Ужасно, не правда ли? По-голландски она не понимает, к тому же глуха. Так что просто улыбайся. Огромного роста темнокожая старая женщина заворочалась в кресле. Хельга прокричала ей что-то на певучем языке, и старуха, не ответив, оглядела меня с ног до головы. Затем поднялась, тучная, но подвижная, как гигантская рептилия, и, взяв меня за плечи, повернула вокруг оси.

Я повиновалась и спросила у Хельги, что сказала старуха. А впрочем, ничего плохого она не сказала. Она посоветовала тебе не затягивать груди, иначе они будут отвислыми. Я так оскорбилась, что затряслась всем телом, и на глазах у меня выступили слезы.

Старуха поцокала языком и, взяв двумя пальцами сигару, поднесла ее к губам. В комнату вбежала девушка. Она была примерно моего возраста, с оливковой кожей, невысокого роста и хрупкая. Сквозь огромные линзы очков в стальной оправе приветливо смотрели ее глаза. Я подумала, что все это происходит во сне. Такой красивой и элегантной девушки я в жизни не встречала. Никогда не видела, чтобы платье так плотно облегало фигуру, в то же время не стесняя движений. Не видела таких ухоженных ногтей, такой гладкой прически.

На другой день мы с Катринкой стали союзницами и подругами. Они с бабушкой должны были вернуться на Яву, как только Хельга и мой отец поженятся. Но уезжать Катринке не хотелось. Будь даже принцессой крови, умрешь от скуки. На следующий день на аукционе Фраскатти нам удалось отстать от Хельги, и, взявшись под руки, мы принялись бродить по зданию.

Я была так возбуждена, что дышала, как запыхавшийся щенок. Люди кричали друг на друга на всевозможных языках, и пыль поднималась до самой крыши. Мальчишки-рассыльные сновали в толпе. Они внимательно наблюдали за сидевшими в изолированных секциях галерей мужчинами с каменными лицами, которые делали им условные знаки. Отличить участников от зрителей можно было по их реакции на происходящее. Даже наблюдать за торгами было увлекательно, что же касается тех, кто в них участвовал, то они, казалось, ставят на карту собственную жизнь.

Бывает, что негоцианты, когда их обходят соперники, кончают жизнь самоубийством или умирают от разрыва сердца. По словам одного моего знакомого, по сравнению с табачными торгами у Фраскатти рулетка — это детская игра. Каждые четверть часа воцарялась мертвая тишина, и все замирали как вкопанные. Какой-то человек называл цифру, оканчивающуюся сотыми долями цента, и чье-нибудь имя.

Затем все бросались куда-то бежать; нас чуть не сбили с ног. В следующую минуту, словно по мановению волшебной палочки, толпа орущих мужчин и юношей окружила какого-то человека. По словам Катринки, бывало, что подростки, подобно альпинистам, карабкались по стенам здания, чтобы разделаться с коммерсантом, приобретшим последний лот табака. К нам подошел настоящий француз с тростью в руках и лиловым галстуком на шее и поздоровался с Катринкой, которая представила меня ему как свою кузину, мадемуазель Зелле.

Я заговорила с ним по-французски, и он похвалил меня за хорошее произношение:. Подумать только, возбужденные голландцы? Подошли еще два человека. Один из них, еврей, был похож на господина Шнейтахера, второй был низенький, подслеповатый мужчина с заметной лысиной. Та не стала ломаться, и мы все трое так и ахнули. Моргая близорукими глазами, Катрин повернулась к нам в фас, затем показала изысканный, как у Нефертити, профиль.

Рядом с ней я почувствовала себя нескладной и некрасивой. Выбравшись из толпы, я отдышалась и спросила:. Очень модный и ужас какой бездарный. Но я стану позировать. К тому же мой обожаемый еврейский друг просил меня об этом.

И еще, я хочу досадить Хельге. Откуда у тебя такая жасминовая кожа, Герши? Прежде чем лечь спать, мы с Катринкой поклялись встретиться снова.

Она со своей бабушкой на следующей неделе отплывала на Яву, а я должна была прибыть туда позднее. Всю ночь мне снились орхидеи, растущие в кратерах вулканов. На рассвете меня разбудила Хельга. Вместе с папой они проводили меня на вокзал, после чего поспешно зашагали по платформе. Всю дорогу, до самого Гарлема, где мне предстояла пересадка на Лейден, я плакала по отцу, как по покойнику.

Окруженная высокой кирпичной оградой, школа меня разочаровала. Среди шестидесяти девочек я умудрилась не найти ни одной подруги.

Я была изгоем и безнадежной провинциалкой. Чтобы не подать виду, как я несчастна, держалась высокомерно, находила отдушину в книгах. Не желая, чтобы кто-то увидел мое бедное нижнее белье, раздевалась под одеялом. У каждой девочки была подруга, а то и две, лишь со мной никто не дружил. Приближалось Рождество, но бабушка написала, что мне не следует приезжать на каникулы, так как дело об опекунстве все еще тянется, да и у Яна корь.

Запершись в туалете, находившемся в дальнем конце ванной, я расплакалась. Чтобы никто не слышал моих рыданий, время от времени я спускала воду.

Те немногие девочки, с которыми я хотя бы разговаривала, разъезжались по домам. В пансионе остались лишь те, кто приехал из отдаленных владений Голландии. Они держались особняком, были заносчивы и скрытны. Эту группу возглавляла Мария Зегерс, белокурая амазонка с круглым, как блин, лицом и наглыми манерами, которая меня не переваривала.

Хотя я не могла воспроизвести мелодию, зато изучала тот или иной иностранный язык, запоминая его, как певец запоминает песню. В результате я опередила Марию во французском и немецком языках и даже знала малайский не хуже ее, хотя Марию воспитывали малайские няни.

На второй день после начала каникул я с несчастным видом шла от учебного корпуса по покрытой снегом, смешанным с грязью, дорожке и думала, до чего же уныла жизнь. Я шагнула в сторону, пропуская господина Вета, директора нашего пансиона, и столкнулась с Марией.

Шаркая высокими ботинками по грязной траве, я ответила на том же языке:. Несомненно, вы скучаете по дому в эти праздники. Но знайте, если у вас какие-то проблемы, дверь моего кабинета всегда открыта для вас. Потешаться над ним считалось comme il faut. Выступления его перед учащимися были многословными и скучными. Из класса в класс ходили о нем рассказы.

Поговаривали, что в городе у него содержанка. Он не принимал на работу ни одного учителя, если тот не был женат или не имел постоянной любовницы. В женском пансионе нельзя было допустить даже намека на скандал. В сущности, все мы обожали господина Вета. Остальные мужчины не вызывали в нас ни малейшего интереса.

У толстого профессора немецкого языка, герра Хердегена, была толстая жена, которая показывала у себя в гостиной диапозитивы с видами Баварских Альп. Профессор математики болел чахоткой и имел шестерых детей. Был у нас еще Лассам, хорошо сложенный маленький человечек с Суматры. Он учил нас играть в теннис и латинскому, а также вел специальный курс малайского языка, который я посещала.

У него была приятная внешность, и когда он играл в теннис, мышцы перекатывались у него под кожей, но Лассам больше походил на девушку, чем на мужчину, и мы относились к нему как к котенку. Садовниками служили старики, страдающие ревматизмом. Единственным, кто являл собой образец мужчины, был доктор Вет. Во всяком случае, он был рослый, плечистый и источал силу. Даже грушевидный живот его внушал к себе почтение.

От директора всегда пахло одеколоном и помадой для волос. Нам нравилось, когда он жал нам руки или гладил нас по плечам, делая вид, что исправляет осанку своих учениц. Девочки из клуба, собираясь по вечерам, говорили о других ученицах, учителях, своих семьях, о музыке, философии, религии, браке и интимных отношениях. Объединяя разрозненные сведения об этом жизненно важном предмете, мы также обсуждали вопросы морали.

Однажды долго спорили о том, вправе ли девушка целоваться с мужчиной, с которым она не обручена. Наша отважная Мария заявила, что ни за что не обручится с мужчиной, если с ним не целовалась. Одна девушка заявила, что не следует целоваться даже с собственным женихом. Кроме того, туземные девушки даже делают сами знаете что еще до замужества. Но затем сообщила новым своим подругам, что Леуварден вовсе не такой ханжеский город, как некоторые другие.

Девушка, которая считала, что не следует целоваться даже со своим женихом, вышла из комнаты. Она не такая уж невинная, какой прикидывается. Я научилась делать вид, что внимательно слушаю, а сама в это время думала о своем, сокровенном. Но экзамены показали, что я мало чего стою на самом деле, и если бы не мои успехи во французском и немецком, весной меня исключили бы из пансиона. И если бы доктор Вет, преподававший историю Голландии, не поставил мне незаслуженную отличную оценку по своему предмету.

Я дылда и страшная. Я тотчас высунула голову из черепашьего панциря и стала чувствовать себя привлекательной. После того как я написала бабушке, что, желая подтянуться по математике и латыни, хочу остаться на летнее обучение, она щедро вознаградила мое рвение, как и отец.

Захватив с собой мадемуазель Лебрен, все деньги я истратила на наряды. Француженка была некрасивой и старой девой, но у нее был размах. Бог тому свидетель, ничего особенного она не сообщила, но невольно дала мне понять, что я женщина, что у меня есть груди и ягодицы, что моя физическая природа может быть приятной лицам противоположного пола.

Такого со мной еще не случалось. У меня вошло в привычку спать, тесно сжав ноги, подложив под себя ладони, и опускать глаза под взглядами мужчин. Режим дня для тех, кто остался заниматься в летней школе, был очень либеральным. Мы могли без присмотра гулять по улицам, кататься на велосипедах за город и устраивать там пикники. Лейден утопал в цветах, и обыватели украшали стены и балконы домов розетками национальных цветов — красного, белого и синего. Мы с Марией так хорошо играли в теннис, что Лассам научил нас подавать мяч по-мужски, и мы, вздымая юбки, порхали по корту, парируя самые трудные удары.

Когда доктор Вет вернулся из отпуска, мадемуазель Лебрен пожаловалась ему, что Лассам обращается с нами, как с юношами. Того и гляди станем суфражистками или, еще хуже, социалистками. Его секретарша слышала, как директор заявил: При этом он погладил себя по животу, заметно спавшему после пребывания в течение нескольких недель на популярном бельгийском курорте.

Наблюдая за нашей игрой, всякий раз, как я делала хорошую подачу, он восклицал: Однажды директор пригласил нас шестерых на прогулку по городу, выступая при этом в качестве экскурсовода. Мы все ходили и ходили, останавливаясь возле каждой достопримечательности, выслушивая при этом краткую речь доктора Вета. Подойдя к статуе всемирно известного врача Германа Бурхааве, выполненной Страке, мы застыли в ожидании.

Мария, которая была на экскурсии по городу год назад, сказала, что надо только подождать. Что Вет всякий раз рассказывал страшную и поразительную историю. По словам доктора Вета, Бурхааве умер в году, оставив после себя состояние в два миллиона флоринов и увесистый том, на титульном листе которого было начертано: Едва он скончался, душеприказчики поспешили после похорон заглянуть в книгу.

Оказалось, что все листы ее чистые. Лишь на последней странице стояло: Соученицы мои зашушукали и покраснели. А я, довольная тем, что оценила по достоинству розыгрыш знаменитого врача надо мною всегда подшучивали, утверждая, будто мне чуждо чувство юмора , громко расхохоталась. Подруги же были шокированы моей непосредственностью, а доктор Вет возмутился. На следующий день он вызвал меня к себе. Он тешит себя надеждой, что из его пансиона выходят лишь приличные юные дамы.

И все это время смотрел на меня поверх сложенных домиком рук и несколько раз украдкой провел языком по губам. Я сделала книксен, когда директор отпустил меня, и заверила его, что всем сердцем стремлюсь достойно окончить учебное заведение. На самом же деле мне хотелось одного — остаться в пансионе до конца дней своих. Когда директор стал оказывать мне знаки внимания, мне не оставалось ничего иного, как примириться с этим.

Мои соученицы поддразнивали меня, но в душе завидовали. Я стала в пансионе знаменитостью. Сначала мне это льстило. Но со временем ухаживания его стали настолько настойчивыми, что даже преподавательский состав стал обращать на это внимание.

Доктор Вет каждый день заходил в мой класс и вызывал меня к себе для бесед. Пока он рассказывал мне историю Лейдена, я считала пятна на его сюртуке и загадывала, считая пуговицы, за кого выйду замуж: Подпершись кулаками, я сидела, опустив ресницы. Я боялась взгляда его глаз, в которых было жадное и испуганное выражение. Когда я выходила из учебного корпуса, он был тут как тут.

За исключением часов, проведенных в классе и кабинете директора, я все время сидела в дортуаре, куда он не смел войти, и обрадовалась, когда выпал снег и нас перестали выпускать из пансиона.

Мне не с кем было словом перемолвиться. Единственной моей надеждой была мадемуазель Лебрен, и мне удалось встретиться с ней с глазу на глаз.

Вместо того чтобы помочь мне, она заявила, что добрый доктор Вет особенно внимателен к дурнушкам. Такой уж это человек. Ведь хорошенькие могут сами о себе позаботиться. Из-за своей жалостливости он кажется неравнодушным к той или иной девочке. Сбив спесь, которой у меня не было и в помине, она принялась бранить меня. Нужно следить за своим поведением, когда имеешь дело с мужчинами определенного возраста. И воздерживаться от провокаций.

Менопауза у мужчин — очень опасный период. Я не имела ни малейшего представления, что это такое, и скрытая враждебность наставницы заставила меня понять: Мне было не по себе. Вет постоянно был рядом — волевой, мужественный, снедаемый желанием, которое я невольно ощущала. Однажды, встав из-за стола, он закрыл дверь и поцеловал меня. Когда он попытался просунуть язык между губ, я вспомнила слова Марии и открыла рот с целью задобрить его. Если ему нужно именно это, то пожалуйста, только пусть он оставит меня в покое.

Вы сводите меня с ума! После того дня он ходил словно потерянный, с темными кругами под глазами. Каждое утро в своем почтовом ящике я находила ужасно бездарные стихи, которые он, по его словам, сочинял по ночам. Он перестал притворяться и начал открыто преследовать меня. Весь наш мирок сотрясался от урагана его страсти. Под каким-то нелепым предлогом директор принудил надзирательницу перевести меня из спального корпуса в темную тесную комнату в здании лазарета.

Я не вправе была покидать территорию пансиона. Некоторые преподаватели, из страха перед директором или желая угодить ему, ставили мне завышенные оценки. И те и другие были несправедливы ко мне. Единственным человеком, который обращался со мной нормально, был хромой старик садовник, уроженец Леувардена.

Categories: Том