1. This is Default Slide Title

    You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

    Read more
  2. This is Default Slide Title

    You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

    Read more
  3. This is Default Slide Title

    You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

    Read more

Война с Ганнибалом Тит Ливий

У нас вы можете скачать книгу Война с Ганнибалом Тит Ливий в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Он сравнивал участь своих с участью пленников, которые только что боролись и умирали у них на глазах, и утверждал, что их собственное положение ничуть не легче. Слева и справа они заперты двумя морями, за спиною у них — Альпы, впереди — широкий и бурный Пад. Победить или погибнуть в первом же сражении — иного выбора нет. Зато победителям судьба сулит неслыханно щедрую награду.

Он уверял своих, что победа над римлянами совсем не так трудна, как может показаться с первого взгляда, что карфагенское войско и опытнее, и сильнее римского, а начальников и сравнивать не стоит — настолько он, Ганнибал, выше консула Корнелия.

Нам некуда бежать, и потому нам не позволены ни робость, ни малодушие: Римляне принялись наводить мост через Тицин, а Ганнибал тем временем отправляет отряд нумидийской конницы грабить владения союзников римского народа, чтобы заставить эти галльские племена отказаться от союза с Римом. Когда же мост был готов и римляне, завершив переправу, разбили лагерь в семи или восьми километрах от карфагенского лагеря, Ганнибал созвал еще одну сходку и опять обещал воинам богатейшие награды — деньги, землю в Италии, в Африке, в Испании кто где пожелает , полные права гражданства в Карфагене тем, кто ими не владел , даже свободу рабам, которые примут участие в битве вместе со своими хозяевами хозяевам он пообещал вернуть по два новых невольника за каждого отпущенного на волю раба.

А чтобы никто не сомневался, что все обещания будут исполнены, он взял в правую руку камень, левой ухватил за шею ягненка и воскликнул, обращаясь к Юпитеру и остальным богам:. После такой клятвы карфагенянам казалось, будто сами боги поручились каждому в отдельности, что надежды его сбудутся, и все с нетерпением ждали сражения.

Римский же лагерь, напротив, был охвачен унынием. Средь бела дня в лагерь забежал волк, перекусал всех, кто ни попался ему на пути, и благополучно ушел от погони.

На дерево, в тени которого стояла палатка консула, уселся рой пчел. Корнелий совершил особые жертвоприношения, чтобы утишить гнев богов, о котором возвестили злые знамения, а затем во главе конницы и легкой пехоты вышел на разведку. На полпути к неприятельскому лагерю он повстречался с Ганнибалом, который тоже осматривал местность с отрядом конницы.

Увидев густые облака пыли, которые с каждой минутою сгущались все больше, и римляне, и пунийцы остановились и принялись строиться к бою. Впереди консул Корнелий Сципион разместил легковооруженных пехотинцев с дротиками и галльскую конницу; римская тяжелая пехота и лучшие силы союзников составили тыловую линию.

У Ганнибала середину строя заняли испанские всадники, а оба крыла — нумидийцы. Едва успел прозвучать боевой клич, как легкая пехота римлян показала спину и укрылась между отрядами тыловой линии и даже позади них-.

Галлы тоже бежали, и в бой вступила римская конница. Но испанцы успели придвинуться вплотную к рядам тяжелой пехоты, пехотинцы пугали лошадей, расстраивая все действия конников, так что многие падали на землю, а многие спешивались и сами, чтобы выручить товарищей. Беспорядочная конно-пешая схватка длилась до тех пор, пока нумидийцы не обошли римлян с обеих сторон и не ударили им в спину.

Начинается паника, ее усиливает весть, что консул ранен. Впрочем, опасность, грозившая Сципиону, тут же рассеивается благодаря отваге и находчивости его сына, которому тогда едва сравнялось семнадцать лет.

Конники окружают раненого и, Прикрывая его не только оружием, но и собственной грудью, в строгом порядке отходят к своему лагерю. Первая битва с Ганнибалом достаточно убедительно показала римлянам, что они слабее противника в коннице и что, стало быть, просторная равнина между Альпами и Падом для них невыгодна.

И в ту же ночь они снялись с лагеря и поспешили к Паду. Ганнибал пустился следом, но римляне переправились благополучно: Лишь спустя несколько дней удалось Ганнибалу настигнуть неприятеля. На другое же утро он вывел войско в поле, предлагая консулу битву, но римляне не вышли за лагерный частокол. Вероятно, они и дальше оставались бы на прежнем месте, если бы не измена галльских вспомогательных частей: Пуниец их всячески обласкал и отпустил — в надежде, что они рассказами о его щедрости и великодушии склонят к измене и своих соплеменников.

Сципион решил, что все галлы заражены тем же безумием и готовы поднять оружие против Рима. Тяжело страдая от раны, он, однако, на следующую ночь, в четвертую стражу, передвинул лагерь за реку Требию, на высоты, недоступные для конников. Римляне разбили новый лагерь почти у самого берега: В Сицилии римский наместник Марк Эмилий успешно отразил нападение карфагенского флота еще до прибытия консула Семпрония; консулу же удалось отбить у карфагенян остров Мелиту [10] , что южнее Сицилии.

Но тут прибывают письма из Рима с сообщением, что Ганнибал вторгся в Италию, и приказом подать немедленную помощь Корнелию Сципиону. Семпроний сразу погрузил войско на суда и отправил Адриатическим морем в Аримин, а сам выехал следом спустя несколько дней. Из Аримина он выступил к Требии и соединился с товарищем по консульству.

Теперь против Ганнибала стояли оба консула и вся военная сила Рима, и никто не сомневался, что, если для защиты Римской державы этой силы не хватит, больше надеяться не на что. Но между консулами согласия не было: Места между Требией и Падом в ту пору были сплошь заселены галлами, которые пока соблюдали спокойствие и не поддерживали ни одну из борющихся сторон, но готовились искать милостей у будущего победителя.

Римляне смотрели на это равнодушно, зато Ганнибал был вне себя от негодования: Набег карфагенян мигом положил конец колебаниям галлов: Корнелий считал, что не время римлянам заниматься чужими делами, а в особенности делами такого вероломного народа, как галлы, но Семпроний утверждал, что нет лучшего средства привязать к себе союзников и сохранить их верность, как подать помощь тем из них, кто первым о ней попросит. Не дожидаясь согласия товарища по должности, Семпроний отряжает свою конницу за реку Требию.

Карфагенян, беззаботно рассеявшихся по полям и тяжело нагрузившихся всевозможной добычей, это внезапное нападение привело в ужас. Лишь немногие спаслись от гибели и добрались до своего лагеря. Римляне гнали их до караульных постов, потом были отбиты высыпавшим из лагеря неприятелем, но тут подоспело подкрепление от Семпрония, и бой возобновился.

Он не принес решительного успеха ни тем, ни другим, но карфагеняне потеряли больше убитыми и тяжелоранеными, а потому слава победы досталась римлянам. Всего больше Семпрония радовало, что эта слава завоевана в конном сражении — таком же точно, какое принесло позор поражения его товарищу, Корнелию. Значит, рассуждал Семпроний, нечего откладывать решающую битву.

Сидя у постели больного Корнелия, он говорил:. Те же речи заводил он и на главной площади лагеря, перед солдатами. Кроме самонадеянности, его торопили и подстегивали скорые выборы в Риме: А тут, пока товарищ по должности болен, нет нужды делиться славою даже с ним. И, не слушая протестов Корнелия, Семпроний приказывает воинам готовиться к сражению. Именно на это и рассчитывал Ганнибал. Правда, он знал заранее, что такое решение опрометчиво и даже опасно для римлян, зато успел узнать — сперва по слухам, а потом и в деле — характер одного из консулов, а потому был уверен, что удобный случай рано или поздно представится.

Но хорошо бы ему представиться пораньше, пока воины врага не набрались опыта в боях, пока лучший из двух вражеских полководцев прикован, к постели, пока не устали от службы, не затосковали по дому галлы в его собственном войске. И как только лазутчики донесли о приказе Семпрония, Ганнибал принялся разыскивать место для засады. Между карфагенским лагерем и рекою протекал ручей с высокими берегами, поросшими болотной травой и диким кустарником. Ганнибал убедился, что там можно укрыть даже всадников, и, подозвав к себе брата, Магона, сказал:.

Изо всей пехоты и конницы выберешь по сту человек и в первую стражу придешь с ними ко мне. А теперь надо отдохнуть. Вы устроите засаду врагу, который ничего не смыслит в военных хитростях.

На рассвете Ганнибал отдал приказ нумидийской коннице перейти через Требию и засыпать дротиками караульные посты у лагерных ворот, чтобы вовлечь неприятеля в схватку, а затем, постепенно отступая, заманить его на другой берег реки. Едва только появились нумидийцы, Семпроний, действуя по заранее намеченному плану, вывел за ворота сперва конницу, затем шесть тысяч пехоты и, наконец, все остальные силы.

Было время солнцеворота, и повсюду между Альпами и Апеннинами шел снег, а близость рек и болот делала стужу особенно жестокой. Между тем люди выбегали впопыхах, не успев ни поесть, ни толком одеться; они зябли с первой минуты, и чем ближе к реке, тем сильнее.

А воины Ганнибала тем временем развели перед палатками костры, растерлись маслом, которое Ганнибал заранее велел раздать по манипулам, и не торопясь позавтракали; услыхав, что враг перешел реку, все разом поднялись и начали строиться. Первую линию составили балеарские пращники и легкая пехота — около восьми тысяч человек, вторую — тяжелая пехота, вся целиком; десятитысячную конницу Ганнибал рассыпал по флангам, а впереди конницы встали слоны.

Нумидийцы прекратили обманное отступление, повернулись и встретили римлян градом стрел. Увидев это, Семпроний отозвал своих всадников, и они заняли места по обоим краям пехотного строя.

Всего на поле было восемнадцать тысяч римских граждан и двадцать тысяч латинских союзников да еще вспомогательные отряды ценоманов — единственного галльского племени, сохранившего верность Риму. Первый натиск карфагенян, нацеленный в середину римской боевой линии, был отбит.

Тогда балеарцы и легкая пехота, вооруженная дротиками, разделяются надвое и обрушиваются на фланги, где уже завязалось конное сражение. Римские конники и без того едва держались: Камни и дротики пехотинцев быстро довершили дело — римская конница дружно ударилась в бегство.

Римская пехота дралась с величайшею отвагою и упорством, хотя и здесь все преимущества были на стороне врага. Пунийцы перед боем сытно позавтракали и хорошо отдохнули — римляне не ели ничего и отчаянно продрогли и устали.

Как только конница бежала, и балеарцы и слоны обратились против пехотного строя, и одновременно вышел из засады Магон. Но даже теперь, оказавшись меж двух огней, легионеры продолжали держаться. Мало того — они сумели отразить слонов, на которых Ганнибал надеялся крепче всего, В голову животного летели бесчисленные дротики, слон останавливался и медленно поворачивался, но стоило ему повернуть, как люди с копьями, нарочно для этого назначенные, бросались вперед и кололи его под хвост, где кожа тоньше и пробить ее нетрудно.

Слоны свирепели и начинали топтать всех подряд, кто бы ни очутился у них на пути. Тогда Ганнибал распорядился снова развести слонов по флангам и бросить против ценоманов. Те мгновенно отступили, лишив римские легионы единственной поддержки, на которую они еще могли рассчитывать. Вражеское кольцо замкнулось — исход битвы решился. Уже не о победе думали римляне, но о спасении. Вернуться за реку, в лагерь, они даже не пытались, но без промедления отправились в город Плацентию.

Пробовали пробиться и остальные, но робко и недружно, а потому большею частью безуспешно. Но многим отчаяние придавало мужества, и они благополучно переправились и добрались до лагеря. А у победителей почти не было сил радоваться своей победе. Да и самая победа стоила им слишком дорого; вражеское оружие и в особенности лютый холод этого дня погубили массу людей, вьючных животных и почти всех слонов. Разойдясь по своим палаткам и стараясь отогреться, карфагеняне словно забыли о противнике, и ночью, когда римляне — лагерная стража, не участвовавшая в битве, и уцелевшие беглецы — возвратились к Требии и переплывали ее на плотах, никто не попытался их остановить.

Может быть, и правда за шумом дождя ничего не было слышно, но, скорее, карфагеняне, до крайности измученные стужей, усталостью и ранами, предпочли сделать вид, будто ничего не слышат. Так или иначе, но консул Корнелий Сципион беспрепятственно увел остаток своих людей в Плацентию, а оттуда — в Кремону: Известие о разгроме при Требии повергло Рим в неописуемое смятение.

Ганнибала ждали с минуты на минуту под стенами столицы, но вместо Ганнибала появился… консул Семпроний. Настала пора консульских выборов, и Семпро-ний, каждую минуту рискуя жизнью, пустился к югу по равнине, усеянной вражескими конниками [11].

Только слепая удача помогла ему прибыть в Рим живым и невредимым, потому что ни обмануть неприятеля, ни ускользнуть от него на случай погони, ни вырваться силою нечего было и думать. Народ избрал в консулы Гнея Сервйлия и Гая Фламйния, и, как только выборы закончились, Семпроний вернулся к своим — на зимние квартиры в Плацентою. То была тяжелая для римлян зима. Повсюду окрест Плацентии и Кремоны рыскали нумидийские и испанские всадники, перехватывая гонцов и обозы с продовольствием и кормом для лошадей.

Открытым оставался только путь по реке Паду, но Ганнибал задумал перерезать и его, захватив укрепленную пристань невдалеке от Плацентии. Дело кончилось, однако же, неудачей, и сам Ганнибал был ранен. Не успела рана зажить, как он двинулся к другой крепости, где у римлян были хлебные склады.

В этой крепости с началом войны нашли убежище соседние крестьяне. Их было очень много, и они решили встретить Ганнибала с оружием в руках. Вооружившись чем ни попадя, они нестройной толпой высыпали навстречу пунийцам и, конечно, после первой же стычки позорно бежали. На другой день защитники крепости добровольно открыли ворота, и тем не менее Ганнибал предал городок самому жестокому и кровавому грабежу — точно взял его приступом.

С первыми признаками весны Ганнибал снялся с зимних квартир и выступил в землю этрусков, чтобы склонить на свою сторону и этот народ. Ветер хлестал в лицо с немыслимою яростью, сшибал с ног, перехватывал дыхание, стискивал грудь. Воины остановились, побросав оружие, чтобы прикрыть руками щеки, глаза, лоб, потом повернулись к ветру спиною и присели на корточки.

И тут заревел гром, засверкали молнии и хлынул ливень. От страха все замерли, словно остолбенели, когда же немного опомнились, то сообразили, что надо немедленно, не сходя с места, разбивать лагерь. Но ни натянуть полотнища, ни хотя бы укрепить столбы не было ни малейшей возможности, а те несколько палаток, которые — каким-то чудом!

Дождь прекратился, зато повалил град вперемешку со снегом, и карфагеняне в полном отчаянии попадали на землю и прикрылись палатками. Вскоре ударил страшный мороз; он сковал эти бесформенные груды тел, так что никто не мог разогнуть окоченевшие суставы и подняться. Наконец самые крепкие и выносливые все-таки поднялись, развели костры и оказали помощь тем, кто больше других ослабел и пал духом.

Два дня провели карфагеняне на этих высотах, точно в осаде, и потеряли множество людей, мулов, коней и еще семь слонов. На третий день они спустились обратно. Ганнибал снова подошел к Плацентии и предложил Семпронию новый бой, выведя в поле двенадцать тысяч пехоты и пять тысяч конницы. Римляне взяли верх, гнали врага до лагеря и чуть было не ворвались в самый лагерь, но одолеть лагерные укрепления все же не смогли, и Семпроний подал сигнал к отступлению, тем более что уже смерклось.

Теперь в погоню пустился Ганнибал, и, если бы ночь не развела врагов, возможно, они истребили бы друг друга до последнего человека — так велико было ожесточение обеих сторон. И карфагеняне, и римляне потеряли примерно по шестисот пехотинцев и по триста всадников.

Ганнибал отступил во владение племени лигурийцев, Семпроний — к городу Луке. Там Семпроний получил пирьмо от Гая Фламииия, который готовился вступить в должность консула. Фламиний приказывал, чтобы Семпроний к мартовским идам привел свое войско в город Аримин [12]. Дело в том, что Фламиний давно и упорно враждовал с сенатом, защищая права и выгоды простого народа. Знать ненавидела его, и он решил начать свой консульский год не в Риме, а в провинции: Под каким-то вымышленным предлогом он покинул Рим и тайно уехал в Аримин.

Он не желает склонить голову в храме Юпитера Всеблагого и Всемогущего на Капитолийском холме, не желает принести священные обеты и торжественную жертву, не желает уехать открыто, в пурпурном плаще полководца, в сопровождении двенадцати ликторов.

Нет, он отправился к войску украдкою, точно мелочной торговец, маркитант, а еще вернее — бежал, как преступник, уходящий в изгнание! Не иначе как постоялый двор кажется ему более достойным местом, чтобы одеться в консульскую тогу, чем родной дом.

Единодушно постановили вернуть беглеца добром или силой и заставить его исполнить все обязанности перед богами и людьми. Но особое посольство, отправленное за ним вслед, ничего не добилось, через несколько дней он вступил в должность.

По этому случаю, как водится, было устроено жертвоприношение, и теленок, уже раненный ножом жреца, вдруг вырвался и обрызгал кровью многих стоявших вокруг, вызвав всеобщее смятение и вблизи и в особенности поодаль, где не видели, что произошло, и не знали причины испуга.

Многие увидели в этом явное предзнаменование страшных бед. Вступил в должность и другой консул — Гней Сервилий. Его первой заботой было умилостивить разгневанных богов: Сервилий доложил об этом сенату, представил надежных свидетелей и очевидцев, и сенаторы постановили, какие жертвоприношения надо совершить, какие устроить молебствия и общественные пиршества, какие дары посвятить Юпитеру, какие Сатурну, Юноне, Минерве….

А тем временем надвинулась настоящая весна, и Ганнибал поспешил сняться с зимних стоянок и уйти наконец за Апеннины. Медлить было не только бессмысленно, но и опасно, потому что ветреные галлы воспылали внезапной любовью к Риму. Ведь они надеялись пограбить чужие земли, а вместо этого увидели, как война разоряет их собственную, и пожалели о своей измене прежним союзникам — римлянам. Много раз вожди племен подсылали к Ганнибалу убийц, и спасало его все то же галльское легкомыслие: Впрочем, он и сам оберегался как мог, постоянно меняя свою наружность: Перевалив Апеннины, Ганнибал услышал, что Фламиний уже близ города Арретия.

Это известие заставило его избрать самый короткий и самый неудобный путь — по болотистой низине, залитой в весеннюю пору года водами реки Арн. Вперед Ганнибал пустил самых лучших и испытанных воинов — испанцев и африканцев, со всею их поклажей, чтобы они могли остановиться в любом месте, ни в чем не терпя нужды; посредине шли галлы, замыкали походную колонну всадники.

А еще дальше, в некотором отдалении от общего строя, двигался Магон с легкою нумидийскою конницей, которая должна была помешать бегству галлов — если бы те, измучившись долгою и трудною дорогой, вдруг надумали повернуть назад. В глубоких яминах, полных водой и жидкою грязью, люди увязали по плечи, по горло, а случалось, что проваливались и с головою, и все-таки передовые не отставали от проводников.

Но галлы не могли ни устоять на ногах, поскользнувшись, ни сами подняться, упавши. Иные едва брели, иные даже и не пытались бороться с усталостью, но опускались в воду и покорно ждали смерти, как вьючные животные, которые издыхали с ними рядом. Четыре долгих дня и три ночи длился этот переход, и ни разу не встретилось ни одного сухого островка, где можно было бы вытянуться и уснуть хотя бы на час. Солдаты сваливали в кучи свои тюки [13] и ложились сверху или находили груду конских трупов, хотя бы чуть-чуть выглядывающую из воды.

Ганнибал еще раньше заболел глазами — на него скверно действовала неустойчивая весенняя погода. Теперь он ехал на единственном слоне, уцелевшем к концу зимы, и, значит, сравнительно с остальными был над водою высоко, но долгая бессонница, ночная сырость и болотный воздух обострили болезнь, а лечиться не было ни времени, ни места, и он окривел. Разбив лагерь, Ганнибал выслал вперед лазутчиков, и те подтвердили, что римское войско расположилось у стен Арретия.

Тогда Ганнибал принимает все меры, чтобы узнать характер консула и его планы, а также местность, дороги, возможности снабдить войско продовольствием и многое иное, что важно знать, находясь в чужой и враждебной стране. Оказалось, что местность — одна из самых плодородных в Италии, богатая и хлебом, и скотом, что консул — человек горячий и надменный, не боится ни законов, ни сената, ни самих богов и что, по всей видимости, действовать он будет безрассудно и опрометчиво, не спрашивая и не слушая ничьих советов.

Ганнибал решил получше воспользоваться природными недостатками своего противника, а для этого — растревожить его и раззадорить; и он принялся грабить Этрурию, издали дразня консула дымом пожаров и запахом крови. Фламиний собрал военный совет, и все говорили одно: Консула это единодушие до того рассердило, что он выбежал из палатки и приказал подать сразу два сигнала — к походу и к битве.

Потом, вернувшись к своим советникам, он закричал:. Будем лучше сидеть смирно под стенами Арретия — ведь это наша родина, не так ли, тут наши лары и пенаты! А мы не тронемся с места до тех пор, покуда господа сенаторы нас не призовут, как некогда призвали Камилла из Вей!

Он снова выбежал наружу, распорядился поднимать поскорее знамена [15] и вскочил на коня, но конь внезапно припал на передние ноги и сбросил седока. Все испугались, а тут вдобавок примчался гонец и доложил, что одно знамя, как ни бьется знаменосец, поднять не могут. Обернувшись к гонцу, консул спросил:. Пусть выроют древко лопатой, раз у них от страха руки занемели! Начальники не одобряли решения Фламиния и боялись беды, которую недвусмысленно, дважды подряд, возвестили боги, но солдаты были довольны дерзкой неустрашимостью консула: Между тем Ганнибал вышел к Тразименскому озеру, в таком месте, которое как бы самою природою было создано и предназначено для засады.

Озеро подступает почти вплотную к горе, оставляя лишь узкую полоску берега; дальше полоска расширяется в небольшое поле, отовсюду окруженное крутыми холмами. Там Ганнибал и разбил свой лагерь, поместив в нем, однако же, только африканцев и испанцев: Фламиний появился на закате солнца. Он с трудом дождался утра и, едва рассвело, прошел теснину, не позаботившись выслать вперед разведчиков. На поле он заметил неприятеля — но лишь того, который был прямо перед ним; засады в тылу и над головою он не обнаружил.

Убедившись, что план его удался, что враг заперт и зажат меж озером и горами, Ганнибал подает всем своим сигнал к нападению, и, они скатываются вниз. Что всего более поразило римлян, так это дружная слаженность неприятельской атаки. Дело в том, что туман, поднявшийся с озера, лег на поле гораздо гуще, чем на высотах, и римляне ничего не видели даже в нескольких шагах, а карфагенские отряды отлично различали друг друга и спустились почти одновременно.

Лишь по крикам, загремевшим со всех сторон сразу, римляне поняли, что они в кольце, и бой начался прежде, чем они успели построиться или хотя бы обнажить мечи. Среди всеобщего замешательства сам Фламиний сохранял завидное присутствие духа. Он успокаивал воинов, пугливо озиравшихся на каждый новый крик, и всех призывал собраться с мужеством и стоять твердо.

Сквозь вражеский строй путь пролагает только железо, и чем меньше ты думаешь об опасности, тем меньше она тебе угрожает! Но за шумом и смятением ни советы, ни приказы не были слышны; солдаты не узнавали своих знамен и своих начальников, и для многих оружие было скорее обременительным грузом, чем защитою. В туманной мгле звучали стоны раненых, гулкие удары кулаков, звон мечей, вопли ярости и ужаса.

Одни пускались в бегство и тут же наталкивались на клубок сражающихся и застревали в нем. Другие, опомнившись, пытались вернуться в битву, но их уносило потоком беглецов.

Наконец все удостоверились, что нет иной надежды На спасение, кроме той, которая скрыта в силе рук и остроте клинков; и каждый сам стал для себя начальником, и сражение разгорелось вновь, но не то правильное сражение, когда войско разделено на три боевые линии, легкая пехота выдвинута вперед и любой солдат держится своего легиона, своей когорты и манипула!

Теперь только случай соединял бойцов и собственная храбрость указывала каждому его место! И так все были поглощены битвою, что не замечали ничего вокруг — не заметили даже землетрясения, которое разразилось как раз в эти часы и погубило немало городов в Италии, изменило течение многих рек, обрушило горы. Почти три часа продолжалась эта жестокая сеча и всякий раз вспыхивала особенно жарко там, где появлялся консул. Фламиния окружали отборные воины, он бесстрашно бросался в самую гущу неприятеля, а враги легко узнавали римского полководца по богато украшенному оружию и делали все возможное, чтобы до него добраться.

Наконец один инсубр, по имени Дукарий, которому консул был знаком и в лицо, крикнул своим соплеменникам:. Сейчас я принесу его в жертву теням наших близких! И, пришпорив коня, он разметал толпу римлян, заколол оруженосца, который прикрыл было главнокомандующего своим телом, а потом пронзил копьем и самого Фламиния. Смерть консула послужила сигналом к повальному бегству, и уже ни озеро, ни горы не казались помехою: Были и такие, кого безумный страх заставлял пуститься вплавь, но они либо тонули, ощутив всю безнадежность своей затеи, либо, выбившись из сил, поворачивали назад и встречали гибель на прибрежных отмелях, где их уже поджидали карфагенские конники.

Около шести тысяч пехоты из головного отряда в самом начале битвы вырвались из рук неприятеля, взошли на какой-то холм и там стояли, не зная, что происходит позади, прислушиваясь к невнятным крикам и звону железа. Когда же солнце поднялось выше и разогнало туман, они увидели сразу и горы, и поле, и позорно поверженную римскую рать.

Мигом подняли они знамена и кинулись прочь, пока их не заметили. Но на другое утро их настиг Магарбал со всею карфагенскою конницей; он пообещал жизнь и свободу тем, кто сложит оружие. Такова знаменитая Тразименская битва — одно из самых памятных бедствий в истории римского народа. Пятнадцать тысяч полегли в бою, десять — спаслись бегством и, рассеявшись по всей Этрурии, пробирались кто как мог в Рим. У карфагенян убитых было две с половиною тысячи да еще многие умерли от ран.

Пленных латинян Ганнибал отпустил без выкупа, римских граждан запер под стражею. Тела своих он приказал собрать и похоронить, трупы врагов бросили без погребения. Впрочем, консула Фламиния Ганнибал распорядился предать погребению наравне со своими, и его искали очень старательно, но не нашли. Первые слухи о поражении наполнили Рим страхом и смятением.

Мужчины бросились на Форум. Женщины бродили по улицам и у каждого встречного спрашивали, не знает ли он в точности, что случилось. В конце концов перед курией собралась громадная толпа. Незадолго перед заходом солнца вышел претор Марк Помпоний и объявил: К этому он не прибавил ни звука, но, разойдясь по домам, римляне с уверенностью говорили, что консул и большая часть войска мертвы. На другой день и несколько дней подряд у городских ворот стояло несметное множество людей: Стоило появиться путнику, как его тотчас обступали стеной и до тех пор не давали двинуться дальше, пока не выспросят все по порядку.

И одни отходили ликуя, а другие — заливаясь слезами, и одних друзья поздравляли, а других пытались утешить. Рассказывают, что одна женщина, увидев сына живым и невредимым, умерла от радости в его объятиях тут же, у ворот.

Мать не смогла ни подняться ему навстречу, ни хотя бы вымолвить, слово приветствия: Не успел еще сенат принять решение, что делать дальше, как сообщили о новой беде: Ганнибал захватил четыре тысячи конников, которых другой консул, Сервилий, послал на помощь Фламинию еще до битвы.

Многие считали, что рядом с прежним поражением новое просто не заметно, не стоит о нем и толковать. Но другие разумно возражали:. Так и наше государство: Это мнение взяло верх, и было решено обратиться к средству, которое уже давно не применялось: Право назначать диктатора принадлежит только консулу, но вызвать Сервилия в Рим или хотя бы доставить ему письмо казалось невозможным, и, нарушая все обычаи, диктатора избрал народ.

Сенат распорядился, чтобы они привели в порядок стены и башни в самом Риме, расставили караульные отряды по городам, где потребуется, и разрушили мосты на Тибре: Но приступить к вражеской столице Ганнибал не решился. Вместо этого он двинулся к востоку и дошел почти до моря, а потом — к югу и везде беспрепятственно грабил поля и деревни, доставляя солдатам желанный отдых и еще более желанную добычу. Вступив в должность, диктатор Фабий Максим немедленно созвал сенат и объявил, что не за дерзкое легкомыслие, как судят некоторые, поплатился своей жизнью и жизнью войска консул Фламиний, а за невнимание к священным обрядам, и, стало быть, в первую очередь надо умилостивить разгневанных богов.

Наконец от дел божественных и небесных обратились к земным и человеческим. Сенаторы постановили, чтобы Фабий Максим принял войско от консула Сервилия и сверх того набрал столько новых пехотинцев и конников, сколько сам сочтет нужным.

Диктатор распорядился прибавить к двум легионам Сервилия еще два. Деревенским жителям он приказал перебраться в города, под охрану крепостных стен и башен, в особенности — жителям тех мест, где Ганнибал мог появиться в ближайшее время: Ганнибал находился на краю Апулии, и Фабий направился туда же, соблюдая величайшую осторожность, тщательно разведывая дороги, твердо решившись не пытать военного счастья и не доверяться ему до последней возможности.

Когда он впервые стал лагерем в виду неприятеля, Ганнибал без промедления построил своих в боевой порядок, но римляне словно бы и не заметили вызова. Пуниец бранился, кричал, что война окончена, что враги совсем пали духом, но в глубине души он был не на шутку обеспокоен: Благоразумие и хладнокровие диктатора открылись ему сразу же и внушили страх.

Он попытался было вызвать гнев Фабия или поймать его в ловушку, но напрасно! За пределами своего лагеря римляне появлялись очень редко и никогда не выходили поодиночке. Если надо было запастись дровами или кормом для лошадей, солдаты делали свое дело спокойно и беспрепятственно, потому что рядом располагался караульный отряд, готовый в любой миг отбить вражеское нападение.

Такие же отряды нередко нападали первыми, разгоняя неприятелей, опустошавших поля. Так в небольших и, в общем, безопасных для римлян стычках Фабий отучал своих от страха перед победоносными пунийцами. Но вот что удивительно: Человек горячий и чрезвычайно несдержанный на язык, он повсюду, не таясь, ругал диктатора. Тем временем к Ганнибалу прибыли трое кампанских всадников, которые попали в плен при Тразименском озере, но получили свободу и богатые подарки и вернулись в свои города верными сторонниками карфагенян и врагами римлян.

Теперь они сообщили, что вся Кампания ждет не дождется пунийцев, которые избавят ее от римского ига, и что город Капуя охотно раскроет перед ними свои ворота. Ни само это сообщение, ни люди, которые его доставили, не внушали Ганнибалу особенного доверия, и все же он двинулся к западу, отправив вперед все тех же троих всадников с наказом вернуться с послами, которые подтвердили бы желание кампанцев отдаться под власть карфагенян.

Ганнибал велел проводнику вести войско к городу Казину, чтобы захватить Казинский перевал и тем самым отрезать римлян от их союзников в Кампании. Свернув с прежнего пути, он направился к югу, и вскоре карфагеняне очутились в плодородной долине, отовсюду окруженной горами и реками.

Ганнибал изумился и спросил у проводника:. Тут Ганнибал понял, какая вышла ошибка. Он распорядился высечь проводника розгами и распять на кресте — для острастки и в назидание другим. Карфагеняне разбили лагерь, хорошо его укрепили, а вслед за тем конница принялась беспощадно разорять окрестные земли вплоть до морского берега. Но жестокость этих набегов оказалась напрасной: Римляне поспешили следом за Ганнибалом, и сперва недовольство диктатором-медлителем утихло: Когда же воины увидели, что самая прекрасная область Италии охвачена пламенем, а их по-прежнему держат на высотах безучастными наблюдателями, гневные речи Минуция зазвучали с новою силой.

Он вспоминал войны минувших лет и столетий, когда храбрость и стремительный натиск спасали Рим, когда полководцы не прятались от битвы, но торопились славою победы искупить позор поражения. А мы, словно робкие козы и олени, бродим по вершинам гор, скрываясь в тучах и в чаще леса!

Никто еще не выигрывал войну, топчась на месте и принося небожителям обет за обетом! Отвагою и решимостью возвысилась Римская держава, а не этим вялым благоразумием, которое трусы именуют осторожностью! Военные трибуны и римские всадники с одобрением прислушивались к словам начальника конницы, а вскоре они сделались известны и простым солдатам.

И если бы подобные дела решались голосованием воинов, командование несомненно перешло бы от Фабия к Минуцию. Фабий, однако же, твердо стоял на своем, и вот уже приблизилась осень, а с нею и заботы о зимних квартирах: Но чтобы выйти из нее, надо было возвратиться назад — той же самою дорогой, и Фабий знал, что другого пути у карфагенян нет, а потому заблаговременно занял Казилин и горный проход близ этого города. Особый караульный отряд перерезал тропу в узком ущелье, на перевале, соединявшем противоположный край долины с морским побережьем.

Ганнибал скоро убедился, что он в кольце и что кольцо это необходимо прорвать, иначе Фабий задушит карфагенян голодной и холодной зимовкою. Позиция римлян у Казилина была неприступной; не оставалось ничего иного, как попытать удачи на горной тропе, а для этого — прибегнуть к хитрости. Гасдрубал [18] получил приказ: Едва смерклось, карфагеняне беззвучно снялись с лагеря; когда они придвинулись вплотную к подошве горы, Ганнибал подал знак — и солдаты подожгли хворост на рогах у быков. Увидев вдруг пламя над головою, а потом ощутив резкую боль это огонь добрался до живого мяса , быки чуть не взбесились от страха и ринулись вперед.

Римлянам наверху почудилось, будто весь склон заполыхал, а когда животные в ярости трясли головами, казалось, что мечутся из стороны в сторону люди с факелами в руках.

Не успели воины на перевале сообразить, что происходит, как огни появились уже и над ними, и у них за спиной, и в полной уверенности, что они окружены, караульные покинули перевал. Разумеется, они бросились в том направлении, где огни были реже всего — к гребню хребта, но и здесь навстречу им попалось несколько быков, отбившихся от главного стада. И сперва римляне замерли, словно увидев выходцев из могилы, а когда наконец обнаружилось, что это всего-навсего человеческая хитрость, испугались еще больше, решив, что попали в засаду.

Все бежали, чуть живые от страха, и, как назло, столкнулись с отрядом вражеской легкой пехоты. До утра противники простояли друг против друга, не смея скрестить оружие в темноте, а Ганнибал тем временем беспрепятственно исполнил свой замысел и ушел за горы. И снова Фабий двинулся следом за неприятелем, или, вернее, обок от него, заслоняя путь на Рим. Ганнибал долго кружил по Средней Италии, пока не захватил город Героний: Фабий разбил лагерь неподалеку.

Между тем наступил срок важных жертвоприношений, которые должен совершать глава государства, и не в каком-либо ином месте, а только в столице. И диктатор выехал в Рим, передав командование начальнику конницы. Перед отъездом он не только приказывал Минуцию, но просил его, почти что умолял не вступать в битву с врагом. Ведь и врачи часто и с успехом лечат больных покоем.

А нам было необходимо забыть о поражениях, вздохнуть спокойно после беспрестанных неудач. На другой же день начальник конницы распорядился перенести лагерь на равнину прежде римляне стояли на высоком холме, в недоступном для врага месте. Он понял, что с переменою главнокомандующего может перемениться весь ход войны, и постарался еще подогреть горячность Минуция.

Он выслал целую треть своего войска запасаться хлебом и кормом для лошадей, а лагерь придвинул поближе к вражескому, давая понять, что отразит всякую попытку римлян напасть на карфагенских фуражиров. Тем не менее римская конница и легкая пехота обратили карфагенян в бегство и многих перебили. Вместе с уцелевшими Ганнибал вернулся на прежнюю стоянку — к разрушенным стенам Герония.

Минуций поспешил известить сенат о своей победе, хвастливо ее преувеличив и приукрасив, и в Риме все ликовали — все, кроме диктатора Фабия. Диктатор не верил ни слухам, которые пересказывали друг другу римляне, ни письму самого Минуция. Между тем и в столице, точно так же, как в войске, у него было немало врагов.

Фабия винили в преступной медлительности, в трусости, даже в измене, в тайном сговоре с пунийцами. Толки об измене пошли из-за коварной уловки Ганнибала: Народный трибунал Марк Метилий, созывая сходку за сходкой, произносил подстрекательские, полные ярости и ненависти речи.

Сперва, находясь при войске, наш диктатор не дает ему побеждать, теперь, вернувшись в Рим, ставит под сомнение и даже оплакивает победу, которая уже одержана!

Он хочет лишь одного — сохранить свою власть как можно дольше, и потому нарочно затягивает войну, потому хладнокровно глядит, как пуниец разоряет земли Италии, потому запер в лагере наши легионы, жаждущие битвы, и отнял у воинов мечи и копья, словно у пленных неприятелей! Надо бы сместить Фабия вовсе, но я готов согласиться и на меньшее: Перед народом Фабий даже не пытался оправдываться, понимая, что это бесполезно, перед сенатом же говорил не один раз, но и там его слушали без особенного сочувствия.

Накануне того дня, когда должно было решиться, получит ли начальник конницы те же права, что диктатор, Фабий, не желая участвовать ни в спорах, ни в голосовании, уехал к войску. Когда назавтра открылось Народное собрание, все долго молчали: Наконец поднялся Гай Теренций Варрон, человек происхождения не просто низкого, но прямо-таки постыдного — сын мясника, который сам разносил по домам свой товар.

Но Гай Варрон с молодых лет решил заняться государственными делами и решение свое сумел исполнить. Выступая против знатных и богатых, в защиту мелкого люда, он достигнул сначала известности, а потом и высших должностей — квестора, эдила, претора.

Теперь он подумывал уже о консульстве и был готов воспользоваться любым случаем, лишь бы угодить народу. Вот почему он выступил в поддержку предложения Метилия, которое народ и одобрил с величайшею охотой. Нарочный из Рима нагнал Фабия еще в пути. Диктатор принял письмо с печальным и оскорбительным для него известием так же спокойно и величественно, как прежде выслушивал бешеные нападки врагов в столице. Зато Минуций совсем потерял голову от восторга и гордыни.

Уже не победою над Ганнибалом он чванился, а победою над Квинтом Фабием — небывалою в римской истории победою подчиненного над своим начальником, да еще над каким начальником — над диктатором! Не дни мы поделим с тобою, а войско, и я никогда не уступлю своей доли, на которую оставил мне право римский народ. Если уж нельзя спасти всего, постараемся сохранить хотя бы то, что возможно.

Минуцию выпали первый и четвертый легионы, Фабию — второй и третий, и начальник конницы расположился лагерем отдельно от диктатора. Малочисленность карфагенского отряда не вызвала у Минуция никаких подозрений. Осыпая врагов проклятьями, угрозами и насмешками, он клянется, что немедленно лишит карфагенян той выгодной позиции, которую они захватили. Несмотря на клятвы начальника, его легкая пехота оказалась бессильною сбить врага с холма, и Минуций выслал на подмогу конницу.

Но тут уже и Ганнибал отправил своим подкрепление, и, увидев это, Минуций начал строить к бою тяжелую пехоту. Так мало-помалу все войско, находившееся под командою начальника конницы, было втянуто в сражение.

Конная атака римлян тоже не удалась, зато легионы бились неутомимо и неустрашимо, как вдруг за спиною и с обоих боков, точно из-под земли, выросли те пять тысяч, что прятались в засаде, и римляне лишились разом не только всей своей отваги, но даже малейшей надежды на спасение. И действительно, ни один из них не ушел бы от гибели, если 6 не Фабий Максим. Из своего лагеря диктатор видел, что происходит на поле у холма, и слышал крики ужаса и отчаяния.

Но сейчас не время гневаться и браниться — выносите знамена, и покажем неприятелю, что слишком рано радуется он победе. И вот в самый разгар бегства и резни появляется Фабий и одним своим появлением, еще не вступив в бой, все изменяет к лучшему.

Беглецы останавливаются; одни примыкают к легионам Фабия, другие снова сплачивают собственные ряды и снова повертываются лицом к врагу. А враг изумлен, растерян, его рука разит уже не с тою твердостью и ожесточением, что раньше. Оба римских войска соединились и, вероятно, потеснили бы пунийцев, но Ганнибал сам прекратил битву, приказав отступать и заметив при этом:. Соединимся снова с Фабием, и, если нынешний день не принес нам ни победы, ни славы, пусть никто не упрекнет нас хотя бы в неблагодарности.

Собравшись и свернув палатки, они стройно двинулись к лагерю диктатора Квинта Фабия Максима, составили знамена на главной площади лагеря, и Минуций, взойдя на возвышение, сказал:. Родители подарили мне жизнь, ты подарил мне ее еще раз, и не только мне, но и всем этим воинам.

Я назвал тебя отцом, потому что нет у людей слова ласковее и дороже, но мое чувство к тебе горячее любви к родному отцу. Я отклоняю и отвергаю решение римского народа, уравнявшее нас в правах: Прими же снова и меня, и этих воинов под свою власть и начальство.

Радостно завершился этот день, который едва было не стал траурным и роковым. Даже враги, карфагеняне, восхищались римским диктатором. В нем впервые увидели они одного из тех великих и неодолимых римлян, о которых знали по рассказам своих отцов. Полгода оставался Фабий во главе римского войска и государства, а затем снова передал власть и начальствование консулам место убитого в Тразименском бою Фламиния занял Марк Атилий Регул. Консулы действовали в полном согласии и единодушии, ведя войну по примеру Фабия-Медлителя: Пунийцы были в такой крайности, что Ганнибал не раз задумывался, не вернуться ли на север, в земли галлов, и только страх перед позором, который принесло бы это отступление, ничем не отличимое от бегства, удерживал его вблизи Герония.

Так продолжалось всю осень, до тех пор, пока холода, туманы и проливные дожди не развели противников по зимним квартирам. Несмотря на громадную тяжесть войны, римляне не упускали из виду ни единого дела, ни единой заботы: Италия чувствовала, что Рим по-прежнему жив и полон силы, и потому нигде не шевелилась измена. В начале зимы прибыли послы из Неаполя. Они привезли сорок тяжелых золотых чаш и просили принять их в дар — для пополнения истощенной войною казны, потому что не только себя защищает римский народ, не только столицу и твердыню всей Италии — город Рим, но в такой же точно мере города и поля своих союзников.

Сенат благодарил неаполитанцев за верность и щедрость, но принял лишь одну чашу, да и то наименьшего веса. Так же примерно отвечали сенаторы и другим союзникам, присылавшим дары и подмогу: В эти же зимние дни в Риме был схвачен карфагенский соглядатай, который целых два года действовал беспрепятственно и безнаказанно.

Ему отрубили обе руки и выпустили на волю, разрешив покинуть Италию. Простой люд хотел поставить в консулы Гая Теренция Варрона, о котором уже была речь выше, патриции всячески этому противились — не столько даже из ненависти к самому Варрону, сколько опасаясь дурного примера на будущее: Народный трибун Квинт Бэбий Герённий, родственник Гая Теренция, возмущал народ поджигательскими речами, что, дескать, патриции умышленно затягивают войну и до тех пор не будет ей конца, пока консулом не станет истинный плебей — простолюдин, человек из низов.

Но римский плебс имеет неоспоримое право распоряжаться одним из двух консульских мест так, как ему угодно [19] , и он отдаст это место тому, кто больше думает о стремительной победе, чем о долгой власти! Пусть же не рассчитывают знатные, что им удастся провести народ еще раз! Мы все видим, все понимаем и не отступим ни на шаг. Распаленный такими речами народ отверг всех кандидатов из патрицианских и старых плебейских родов; избранным оказался только один консул — Гай Теренций [20].

Тогда патриции поняли, что выставили против Теренция слишком слабых соперников, и обратились к Луцию Эмилию Павлу, который уже был однажды консулом. Тот долго и упорно отказывался, но в конце концов уступил — чтобы стать для другого консула, Гая Теренция Варрона, не столько товарищем по должности, сколько постоянным и упорным, но, увы, несчастливым противником.

Численность войска была тут же увеличена, но на сколько и каким образом, в точности неизвестно. Ясно и бесспорно только одно: Перед тем как вновь набранным воинам выступить из Рима, консул Варрон много раз обращался к солдатам и к народу с дерзкими и вызывающими речами. Снова и снова он твердил, что войну в Италию привела знать и что под начальством таких трусов, как Фабий, войне вообще не будет конца. Главное — это встретиться с Ганнибалом поскорее!

Второй консул, Павел, говорил перед народом лишь однажды. Он ни словом не попрекнул и не обидел своего товарища по должности. Он напомнил об осторожности, о том, что слепая поспешность и глупа, и пагубна, что надежность и безопасность важнее стремительности.

Фабий Максим был, возможно, единственным, кто выслушал Эмилия Павла с одобрением и удовольствием. Когда сходка закрылась, он подошел к Павлу и сказал ему так: Но сейчас все сложилось так, что государство оказывается хромым на одну ногу и безумные планы в одинаковой чести и силе с разумными. Еще неизвестно, кто для тебя страшнее — Ганнибал или Теренций.

Ведь с врагом ты будешь сражаться только в строю, а с товарищем — везде и во всякое время. Против Ганнибала у тебя есть и конница, и пехота, против Теренция ты безоружен. Я бы не хотел произносить имени Гая Фламиния — это дурной знак — и все же вынужден.

Гай Фламиний потерял рассудок лишь тогда, когда прибыл к войску, а твой товарищ сошел с ума еще до консульских выборов да так по сей час и не опомнился. Даже подумать жутко, что может случиться, когда он от слов перейдет к делу! Если только он исполнит свое намерение и немедля даст Ганнибалу бой, то либо я ничего не смыслю в военном деле, либо страшная слава Тразименского озера окажется посрамленной новою и еще более страшною бедою.

Я не хвастлив, но поверь мне: Мы воюем в Италии — у себя дома, на своей земле. Повсюду вокруг нас — союзники, нам помогают и будут помогать людьми, конями, припасами, с каждым днем мы становимся все опытнее и храбрее. Он в чужой, враждебной стране, вдали от отечества.

Нет ему мира ни на суше, ни на море. Ни один город не принимает его в свои стены, нигде не видит он ничего, что мог бы назвать своим, и со дня на день живет грабежом. Едва ли и треть уцелела от того войска, с которым он переправился через Ибер, и больше пало от голода, чем от меча. Неужели ты сомневаешься, что мы останемся победителями, спокойно выжидая, пока пуниец задохнется и зачахнет сам — без еды и корму, без крова, без денег, без подкреплений?

Вот, Луций Эмилий, единственный путь к победе, но вступить на него очень трудно, потому что твои собственные воины будут хотеть того же, чего и вражеские, и римский консул Варрон — того же, чего пунийский командующий Ганнибал. Тебе придется одному стоять против двоих. Но ты выстоишь, если будешь глух к пустой молве и незаслуженным оскорблениям.

Истина часто страдает, даже слишком часто, но зато она бессмертна, и кто пренебрежет ложной славою, добудет истинную. Невеселая то была речь, и невесело отвечал на нее Павел. Он не только понимал все трудности, которые его ожидали, но вдобавок мучительно боялся народа: Когда консулы прибыли к войску я соединили новые силы с прежними, число римлян выросло в полтора раза.

Но Ганнибал не только не огорчился, а, наоборот, безмерно обрадовался: Теперь, с появлением новых начальников, все могло измениться. И надежда не обманула пунийца. Сама судьба дала пищу жадной торопливости Варрона.

Римляне напали на отряд карфагенских фуражиров, завязалась беспорядочная схватка, которая обошлась неприятелю в тысячу семьсот убитых, тогда как с нашей стороны погибло не больше сотни. В этот день верховная власть принадлежала Павлу консулы командовали поочередно , и, страшась засады, он запретил преследовать бегущих — к великому негодованию Варрона, который кричал, что его товарищ выпустил врага из рук и что, если бы не это слабодушие, война была бы окончена с первого же удара. Все, что происходило у противника, было ему известно ничуть не хуже, чем события в собственном лагере; он знал, что консулы не ладят между собой и что почти две трети войска составляют новобранцы.

В успехе римлян он Видел как бы крючок с наживкою, проглоченный Варроном, и решил, что обстоятельства стеклись самым благоприятным образом. На другую ночь он вывел всех своих из лагеря и спрятал за ближними холмами, брать же с собою не велел ничего, кроме оружия, так что лагерь остался полон всякого добра.

Перед палатками горели костры — чтобы римляне, войдя в пустой лагерь, поверили, будто Ганнибал снова хотел их обмануть: Когда рассвело, римляне обнаружили, что неприятель снял караульные посты. Они подошли вплотную к валу и частоколу, и их поразила необычная тишина. Заглянув на миг за ограду, они мчатся к консулам и сообщают, что пунийцы бежали и даже палаток снять не успели, а чтобы запутать врага и скрыть свое бегство, разожгли частые костры.

Тут же солдаты поднимают крик, чтобы их посылали вдогонку и, главное, вели грабить брошенный лагерь, и чуть ли не громче всех кричал при этом один из двух консулов — Варрон. Напрасно Павел призывал к осторожности: Статилий подъехал к воротам, приказал остальным ждать, а сам еще с двумя воинами спешился и вошел внутрь.

Тщательно все осмотрев, он доложил, что враг бесспорно подстроил какую-то ловушку: А не то сами пойдем, без приказа и без начальников!

Варрон распорядился подать сигнал к выступлению, но сами боги спасли римлян в тот день от неминуемой гибели. Павел объявил, что священные куры возвещают беду [21]. Беглецы сообщили, что все Ганнибалово войско сидит за холмами в засаде. Их сообщение разом положило конец и спорам между консулами, и солдатскому бунту. Убедившись, что хитрость его не удалась, Ганнибал вернулся в лагерь. Но голод со дня на день становился все мучительнее, а ропот воинов все громче.

Диктатор Квинт Фабий Максим. Фабий-медлитель и безрассудный Минуций. Ганнибал хитростью вырывается из ловушки. Судьба карает Минуция и оправдывает Фабия. Третий год воины — от основания Рима до н. Перед тем как вновь набранным воинам выступить из Рима, консул Варрон много раз обращался к солдатам Остатки римского войска в Канусии.

Отчаяние и мужество Рима. Неустрашимость капуанца Деция Магия. Спор в карфагенском сенате. Нола — первый успех после Канн. Четвертый год войны — от основания Рима до н. Борьба двух самых богатых и могущественных на земле народов привлекала внимание всех царей и правите Ганнибал снова под стенами Нолы. Поединок римлянина с кампанцем. Пятый год войны — от основания Рима до н. Вначале года сенат продлил полномочия всем командующим войсками и флотом и велел им оставаться на пр Преступление или необходимая мера защиты?

Шестой год войны — от основания Рима до н. Фабий Младший принял начальство над войском, которым в прошедшем году командовал его отец. Житейская мудрость Фабия Максима и возвращение Арп под власть Рима. Братья Сципионы в Испании. Нумидиец Сифак — африканский союзник римского народа. Седьмой год войны — от основания Рима до н.

Вначале года в Риме произошли волнения, вызванные наглостью и бесчинством откупщика Марка Постумия. Стоило ли при Каннах искать спасения в бегстве? Как капуанцы запасались хлебом. Гибель Тиберия Семпрония Гракха. Еще один поединок у стен Капуи. Два позорных и преступных поражения. Двойная трагедия в Испании. Подвиг Луция Марция, римского-всадника.

Последняя битва Марцелла в Сицилии. Восьмой год войны — от основания Рима до н. Суд над Гнеем Фульвием. Карфагеняне у ворот Рима. Расправа с мятежным городом. Молодой Сципион назначен командующим в Испанию. Тит Манлий Торкват отказывается от консульства. Девятый год войны — От основания Рима до н. Вступив пятнадцатого марта в должность, новый консул Марк Марцелл собрал, по заведенному обычаю, сен Тяжба побежденных с победителем. Зверства Ганнибала возвращают Риму союзников.

Конец войны в Сицилии. Первая испанская кампания Публия Сципиона. Спор легионеров с моряками из-за награды. Сципион возвращает Кельтиберу Аллуцию невесту, а римское войско увеличивается на тысячу четыреста конников. Новый заговор в Капуе. Десятый год войны — от основания Рима до н.

Новые консулы вступили в должность и поделили меж собою провинции. Следом за поражением — победа. Вторая испанская кампания Публия Сципиона. Марцелл оправдывается перед народом. Одиннадцатый год войны-от основания Рима до н.

Еще в конце минувшего года явились послы из Тарента просить мира и разрешения вновь жить свободно, п Гибель Марка Клавдия Марцелла. Ганнибал попадается в собственные сети. Марк Ливий соглашается принять консульство.

Двенадцатый год войны — от основания Рима до н. Консулы проводили набор с большим усердием и большою строгостью, ибо на границе был новый враг, Гасд Прыжок из Апулии в Умбрию.

Триумф Ливия и Клавдия. Тринадцатый год войны — от основания Рима до н. Провинция новым консулам была назначена одна — Бруттий, потому что и враг в Италии теперь оставался Враги за пиршественным столом. Месть и торжество победителей. Осень в Испании и в Риме. Четырнадцатый год войны — от основания Рима до н. На Форуме, на улицах, в частных домах — повсюду в Риме шла молва, что Сципион должен отправиться в А Спор молодости со старостью: Пятнадцатый год войны — от основания Рима до н.

После вступления консулов в должность сенат занимался обычными для начала года делами, утверждая нов Локрийское посольство в Риме. Измена Сифака и ее неожиданные последствия. Шестнадцатый год войны — от основания Рима до н. Огонь — союзник римлян. Печальная история Софонибы и Масиниссы. Ганнибал прощается с Италией.

Categories: (комплект