1. This is Default Slide Title

    You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

    Read more
  2. This is Default Slide Title

    You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

    Read more
  3. This is Default Slide Title

    You can completely customize Slide Background Image, Title, Text, Link URL and Text.

    Read more

Александр Шаргородский. Книга стихов Александр Шаргородский

У нас вы можете скачать книгу Александр Шаргородский. Книга стихов Александр Шаргородский в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Колышется время над трудной огромной страной, которая трижды во многих обидах повинна, но тысячу раз остаётся до боли родной на долгих путях своего нелюбимого сына. Единственный город… Здесь - дружеской встречи уют. Табачный дымок в ожиданьи ночного трамвая. Хоть мне-то известно, как здесь жестоко предают, как здесь настигает хмельная тоска ножевая. Так досками накрест забить опостылевший дом? Утешиться фразой про горечь родимого дыма? Прекрасным дождём, так светло пролетающим мимо!

Каденко известному киевскому барду Ещё не тоскливо, не горько: Кружит над Владимирской горкой Тетрадный в линейку листок. Колеблется в воздухе чистом, отпущен на волю — лови! И тем, позапрошлым столетьем, считая, как вёрсты, года, в коляске дорожной поедем… А Вы подскажите — куда?! Туда, где над стопкой прошений и прочих судейских бумаг влюблённый насмешливый гений творит свою сказку, как маг.

Не томно и благоговейно — беспечно и навеселе… И кровь виноградников Рейна в гранённом горит хрустале! Покуда цинично и зорко торгаш подбивает итог… Но вновь над Владимирской горкой кружится тетрадный листок! Говорите, горчит сладкий воздух чужбины Но зачем вам сюда, Александр Николаич, где вас помнят ещё, где вы были любимы? Здесь жестокие люди воюют и строят. Импрессарио ловок, да цензоры строги. Но зато разрешат по Ташкентам гастроли и в кино подберут подходящие роли.

Старый друг и коньяк Даже это не лечит: Слишком многих здесь нет, а иные далече И заносит, заносит забвения вьюга А теперь, когда снова и страшно, и пусто, и любимый ваш Киев - в другом государстве, вас сюда приглашают настойчиво, долго. Для кого-то вы здесь - политический довод. Для кого-то теперь ваши песни и имя на разбойных путях - словно вдох кокаина.

Здесь вам снова придётся сквозь боль улыбаться в кабаках, где от дыма табачного мглисто, где крутой бизнесмен, засылающий баксы, по-хозяйски рычит: Здесь предчуствие новой карательной жатвы За иную идею!

Только вы всё равно, всё равно приезжаете! Только вы остаётесь по-прежнему с нами! Испревший лист коричневато — розов. И над прудом на подмостьях встают невзрачные коробочки насосов. Поселок дремлет, ни велик, ни мал. В предчувствии зимы трава седая… Здесь обруч, что мучительно сжимал, распался на куски, освобождая.

Здесь время пробегает незаметней. Здесь тучи проколовшая звезда не кажется единственной, последней. И потолок над нами трогая, луча подрагивала нить Но даже исповедь жестокая нас не смогла соединить.

Позаброшено за трижды тридевять земель Но вот случится быть в Святошино, и вновь настигнет горький хмель. Травинку закушу со злобою: И в сотый раз забыть попробую ночные, трудные слова. Покой его скомкан и смят: Покуда их дерзкого нрава ни влась не смирила, ни быт, им тихо поёт Окуджава, Высоцкий тревожно хрипит.

Не прочь прибалдеть хорошенько, в угаре от твиста и книг Грохочет для них Евтушенко, Стругацкие пишут для них! Их жесты порою картинны: Но время сжимает пружины сомненьем заряженных душ На старом любительском фото едва различишь, как вдали Здесь водка погубит кого-то, а этого - купят рубли Тот, в свалку рванув обалдело, достигнет чиновных высот.

А этот возьмётся за дело, надеясь, что дело - спасёт. И кто-то простится сурово а кто - разглядеть не могу! И кто-то усталым комбатом пройдёт беспощадный Афган, кому-то чернобыльский атом прибавит невидимых ран. Судьбу многоликую эту не втиснешь ни в сводку, ни в стих О, как разбросает по свету ребят, одногодков моих!

Тревожным пройдут бездорожьем, нездешней ли, здешней земли А если точнее - смогли! Поминальная молитва Звук протяжно дрожит, меж могильных холмов замирая, и уводит в просторы далёкого, знойного края, где песок да песок, где колодцы так редки, так редки… Где вы жили когда-то, мои беспокойные предки.

Где в своих заблужденьях и едких прозреньях упрямы, на горячем песке возводили тяжёлые храмы. Где в поверженный город враги, торжествуя, въезжали, и на мёртвых камнях остывали, немея, скрижали.

Звук протяжно дрожит, к безответному небу взывая. Это мечется мука живая! Сколько биться ей в круге проклятом, безвыходном этом, ограниченом древним, жестоким и ветхим заветом!

Чтоб опять на безвинных смертельная падала кара не стрелой Иеговы, а пулями Бабьего Яра. Звук протяжно дрожит, наполняя собою округу… Что ж ты, девочка-дочка, прислушалась к этому звуку? Что ж ты смотришь окрест отрешённо и даже сурово, будто силишься вспомнить давно позабытое слово? Было в нем то мужское, сильное, потребность защитить, утереть слезы женщине, как ребенку. Он очень чувствовал в женщине спрятанного ребенка…. Но это простота высшей пробы, и это та ясность, которая дается немногим сочинителям.

Эти качества выстраданы всей жизнью поэта, которому есть что сказать и который знает, о чем говорит. Стихи Шаргородского сразу проникают в душу, и как-то так получается - отпадает все лишнее, наносное, прилипшее к ней за многие годы. Обнажается чистое дно, отчетливо проступают цвета и детали. Это доброе детство и чистая юность духовности И на правах пристрастного друга утверждаю: Либо он и после смерти - поэт, либо никогда им не был.

Его стихи - простые, ясные, предельно честные - обладают редким по нынешним временам достоинством: Наверное, самое важное место в стихах Шаргородского занимает женщина. Можно еще много написать о ритме и внутренней музыке Сашиного стиха, о гражданственности и не пафосном идеализме, о владении сложным жанром баллады, о рифмах Но лучше все-таки читать его стихи, думать, вспоминать Мне трудно представить Сашины стихи в хрестоматии, зато они вызывают беспокойство и заставляют думать.

Да и сам Саша был отнюдь не хрестоматийным, напротив - резкость и отважная искренность его суждений были многим неудобны. Но вот его нет, а возмущение, вызванное его воздействием на нас, осталось и даже усиливается…. Но стихи Алика его называли по-разному: Но друзья детства и юности, одноклассники, звали его Алик в его отсутствие в этом мире не верят, и звучат так же талантливо, ярко и сильно, как и при его жизни, продлевая эту жизнь в будущее. И тут же - о прелестных мелочах, о неброской красоте будничного и иронично и придирчиво - о себе.

И в этом весь он - неизменно преданный и добрый, заботливый и до обидной резкости честный, искренний и ранимый. Алик начал писать стихи очень рано, и очень рано начал серьезно относиться к стихосложению. Он не очень думал о судьбе поэта-профессионала в смысле получения гонораров и существования за счет литературного труда, но постоянно готовил себя к высокому профессиональному служению музе поэзии, где каждый порыв вдохновения поверяется алгеброй знания законов и секретов словостроения и владения ремеслом стихотворца.

Прибавьте к этому широчайшую эрудицию, особенно в области истории и литературы, глубокий аналитический ум - и для Вас станут понятнее точность мысли и фразы, разнообразие тем, мастерство построения драматургии стиха и отточенное владение формой. И это понимание не отберет ни капли очарования и свежести, легкости и неожиданности, дарованных единственно талантом поэта, без которого все вышеперечисленные умения рождают не стихи, а лишь ублюдочные речовки.

А за настоящими стихами далеко ходить не нужно - перелистать пару страниц и Итак, - с начала, Моцарты мои! Начнём игру мелодии и слова! И пусть разбудят птицы и ручьи придуманного нами Птицелова. А что исход, который недалёк, который сами нехотя пророчим… Лишь по спине - внезапный холодок.

Да зябкий жест, - как будто, между прочим. Что за душой, - то затаить изволь. Перетерпи, перемолчи - хоть тресни, чтоб страх ночной и скомканная боль не просочились в утренние песни. Чтоб стайки нот, беспечны и светлы, из наших окон выпорхнувши снова, расселись по деревьям, как щеглы придуманного нами Птицелова.

Качается , но не тонет! Вы хоть верьте, хоть не верьте. Жёсткий юмор, перемноженный на грусть… Я не юный, и тем более, не Вертер… В этой смуте разберусь. И качается кораблик, да не тонет, хоть как лермонтовский парус, одинок.

Озаряет изнутри мои ладони этот чуткий, этот тёплый огонёк. Прикурить бы - только я сто лет, как бросил. Погасить бы - только жалко, - не рискну… Ненадолго показалось: Не свихнулся и не умер. Если что-то не случилось - ну и пусть! Жёсткий юмор, перемноженный на грусть. Последнее фото грустит, как прощальное слово. Но мне отчего-то - дороже любого другого… И я бестолково сумею припомнить едва ли: Да было ли слово?

И вмиг отчего-то увяли слова, постарели… Последнее фото - прозрачная грусть акварели. Не выпало чуда, и осенью кончилось лето Но всё же оттуда, ты смотришь сквозь стёклышко это.

Звездой заоконной в ночи, что туманна и мглиста, последней иконой насмешника и атеиста…. Как фальшиво поют нашей юности громкие трубы!

И песок на зубах, а не та богоданная манна Может это не я - молодой, неуклюжий и глупый опускаюсь по склону на влажное дно котлована? Может всё же помедлю? У самого края присяду?

Закурю не спеша и насмешливо голову вскину? Только первым беру неудобную эту лопату и мешу сапогами тугую и липкую глину Видно робость моя да нелепая совесть повинны Я в стотысячный раз на себя, остолопа, в досаде. Лучше прятаться впредь за широкие чьи-нибудь спины: Вспоминать бы почаще про хату, которая с краю… чтоб призывным речам не внимать, не вздыхать обалдело Ведь уже не впервой я поспешно плечо подставляю под любое большое и якобы общее дело!

Эти двое лежат, будто просто с устатку уснули. А не хочешь быть третьим - пригнись и поглядывай в оба Я у стенки привычно прилягу На войне береги поясницу, а выйдет - и нервы Но когда лейтенант, матерясь, прогорланит: У околиц села мелкой травкою выстелен луг. За опрятной церквушкой, возвышенно-ясен и прост, поднимался крестами, вставал деревенский погост. Я прошёл по селу. Переулки молчали - пусты. У порогов домов шелестели полыни кусты.

Но на старом погосте, безлюдью тому вопреки, обвивали кресты рушники, рушники, рушники И там не кончается счёт. Белой кровью туман на холодные плиты течёт. И на голые ветви всё нижутся капли дождя, человеческой скорби нелёгкий итог подводя Но трудом и упорством и болью несглаженных строк затвердим этот горький на долгие годы урок. Чтобы помнилось остро всё то, что случилось вчера.

Чтоб не скрыли погостов заборы из криков "ура! Где кони, Аничков, на том перекрёстке беседуют, встретившись, Пушкин и Бродский. Спеша, семеня и сутулясь немного, на Невском раскланялся с Зощенко Гоголь. Пути их скрестились, не пересекаясь. И право, впустую выдумывать - вредно. Пусть общее место, но разное время! Но - общность пространства. Но - родственность судеб.

Но едкая страсть - добираться до сути, как общая вера у этих, столь разных… Да здравствуют Музы! Сумароков Дверь распахнулась - закачались тени. В сырых углах заколыхалась мгла. А он сидит, склонясь в оцепененьи на доски колченогого стола.

Что - мишура дворцов и лейб-компаний, придворное пройдошество и прыть? Он силится забыть… Но даже пьяный он ничего не в силах позабыть. В покои росской ветреной Минервы - за славою, за прибылью… Но нет! Он не за тем туда стремился, первый в своём больном Отечестве поэт.

Шустры иные, хоть и желтороты. За то им честь, и деньги, и мундир. А он слагал настойчивые оды и докучал ворчливостью сатир. Ему наградой - редкий дар от Бога зане и боль обиды нелегка! Там он сидит, растерянно-недвижим, в хмельное размышленье погружён. И мы с тобой уже почти не слышим забытой лиры тихий перезвон… Но всё-таки болит душа живая, и нам понятен отзвук боли той… Горит свеча, тускнея, оплывая, сливая давний облик с темнотой.

Как страшно вдруг почувствовать - черта, и жизнь уже настолько прожита, что в самый раз отправиться в места, откуда - ни привета, ни исхода. Хоть плоть и разум требуют: Но лишь ночами, вглядываясь в тьму, стремясь понять: Так, значит, где-то прежде преступил… И в маяте растрачивая пыл, не хочется пытать остаток сил с людьми и веком в безнадежном споре… Ну что ж, тогда - подалее отсель! Уйти, сбежать за тридевять земель, сломать судьбу… Потом была дуэль, и тот, последний отдых в Святогорье.

Окончено - в году. А в именьи запущенном, старом жжёт свечу одинокий поэт. Тех друзей, что наивны и пылки, а порою как дети смешны, разметало - опалы и ссылки, хоть иным - ордена и чины.

На исходе - второе столетье, и надежды - что пепла в горсти… Снова он за Россию в ответе, а ответа никак не найти. Те, кто всё же здоровы и живы, все несут несусветную дичь. И не минуть - зарыться в архивы, чтоб ответ потаённый постичь. Но в архивах - сожмёшься от страха и застынешь душою, дрожа: И у власти не выгадал выгод, и в церквах не снискал благодать… Но хотя бы надежду на выход!

Да надежды и той не видать… …………….. Пора уже лечь… Только он встрепенётся - и к няне: Прикажи, чтобы свечи и печь… Лишь метель по селу до околиц. Волчий вой в занесённых полях. Успокойся, родимый, да ляг!

А столетье идёт за столетьем. Год за годом - в безвестье и тьму. Но никто не заедет к нему! То снегом, то туманом, то дождём над родиной, над нашим бедным раем мы к вам, живым, настойчиво идём, свечами озаряем бедный дом, но сами в адском пламени сгораем. Гремучей смесью - ненависть и страх, и в этой рукотворной преисподней наш бедный прах сгорает на кострах, кромешно разожжённых чёрной сотней.

Крест надмогильный… Пламя, дым и чад. Не просто доски в пламени трещат, - людские перемолотые кости. Очищена чугунная доска от жидкости прилипчивой и вязкой. Кровь, что ещё не пролита, пока лукаво притворилась красной краской. Не человека - статую - в куски? Но пошлым завереньям вопреки вновь злоба охмеляет, словно брага. И снова каждый остров - Соловки.

И тени Яра Бабьего — горьки - встают по краю каждого оврага. Опять убогих истин благодать не оставляет родину в покое. Неужто, сжечь - достойней, чем отдать усталым людям должное, людское? Хлеб не взрастить под огненным дождём. Пожар сожжёт, не обогреет дом, холодное жилище человечье… И потому мы снова к вам несём зажжённые страданьем и трудом добра и правды трепетные свечи.

То снегом, то туманом, то дождём… Ты покуда, родная, жди от письма до письма. Стала пасмурна неба высь, стали ночи длинны… Ты терпения наберись до весны, до весны… Пожелтелой листвой шепча, клён склонился к окну. Я сниму карабин с плеча, я шинель расстегну. Гомонливое вороньё поторопит зарю… Я припомню лицо твоё, - закурю, закурю… Не оставлю от них ни полслова. Прибегу к тебе девочкой снова.

Поспешу прикоснуться рукой, ощутить, как мучительно любим. Обретённый в разлуке покой здесь покажется пошлым и глупым. Безответной, беспечной, нестрогой… Ты пытаешь меня суетой. Как в безжалостной тряске трамвая. И бегу я отчаянно из этой комнаты, всё обрывая… Полагая предел суете, расставаясь с горячкой шальною. Наказанье моё и награда…. Видишь, дождь затяжной вставил мутные стёкла меж тобою и мной. В облетающем парке каждый лист, словно весть, что мифической Парке наших нитей не сплесть.

Жизнь проходит, как лето. Память рвётся, как нить. И останется это лишь в стихах объяснить. На улочке ночной вдруг ощутила невесомость тела и, оглянувшись никого за мной! Качнулся - в темноту из темноты фасад, оштукатуренный и грубый.

А дальше - крыш ребристые хребты, антенны, провода, деревья, трубы И резкий ветер, высекший слезу, толкнул, как яхту, в море - из залива. И оставался город мой внизу, где мне жилось то горько, то счастливо. Я поплыла над ворожбой огней, в их письмена вникая понемногу, как будто в книгу Различая в ней своей судьбы невнятную тревогу. Не надо спрашивать - о чём! Лишь волосы, расправленные ветром, волнующе струились за плечом.

А приземлилась в парке.

Categories: Книга